— Вот за это солнечное утро в нашей судьбе и надо выпить!..

Ефим дрожащей рукой поднял бокал, но чокаться не стал: понял, что либо разольёт, либо разобьёт. Рассказанный Егозиным эпизод был столь пронзителен, что он ощутил в своём сердце рану. И показалась жизнь ему ничтожной и никчёмной, суетной и бесцельной.

Нет, цель-то у него была. Только та ли эта цель, ради которой он родился? Ефим регулярно наведывал в Гомеле дядюшку, не имевшего своих детей, а потому своё немалое имущество он и обещал племяннику. Только условие поставил: надобно жениться на такой модистке, которая захотела бы взять это всё в свои умелые ручки. Но только дядюшка Ефима того не учёл, что племянничек его — актёр с богатым прошлым и воображением, и придумать аферу с модисткой в лице опытной актрисы ему не составило труда. Фиктивный брак он уже оформил — и в то время, когда его московская подруга осваивала премудрости создания модного платья «а-ля Париж», он готовил дядю, что в следующий приезд будет уже с жёнушкой…

А тут Егозин. Он его встряхнул, побудил задуматься. «Может, сорваться, уехать, сняться хоть в одной стоящей фильме, оставить о себе хоть какую-то память?… Ещё пару рюмок — и я на всё буду способен! Нет, такие решения надо принимать на трезвую голову».

Глава 61

Режиссёр осматривал собирающуюся в ресторан здешнюю публику: может, кто-то из этих гомельчан — носитель удивительной истории? Намётанным глазом распознал, что завсегдатаи ресторации — состоятельные фабриканты, торговцы. В первую очередь те, кто открыл предприятия для нужд фронта — вот они и на плаву. Тем более он слышал, что немецкие оккупанты возвращали дома и гостиницы хозяевам, разрешали торговлю…

— Однако прошли те времена, когда русское купечество кутило в обществе цыганских хоров, медведей и девиц весёлого поведения, — глядя на публику, пропел Егозин. — Ходили легенды, что для загулявших купцов плёвым делом было прикурить от «катьки» — сторублёвой ассигнации с портретом Екатерины II.

— Это в столице. Гомельские же торговцы, владельцы фабрик и доходных домов всегда были рачительны. А евреи и вовсе не склонны к прожиганию жизни, — вздохнул Розин.

— И всё же услышу от тебя пару сюжетиков о местной жизни? Да так, чтоб с перчинкой, клюковкой и клубничкой! Чтоб, посмотрев новую мою фильму, публика зааплодировала, а дамочки кричали: «Браво!»

— Сценарий, говоришь. Их есть у меня, как говорят в Одессе. Начну с того, который совсем свежий. Весь город об этом только и говорит. Про любовь. Только учти: это не водевиль и финал у истории совсем не смешной.

— Ну, не томи, я весь внимание.

— Да тут, понимаешь, подселился один немецкий офицерик к одной молодухе. Она женщина сочная и ненасытная, а он — повеса ещё тот! Роман! Бурный и страстный. А у дамочки той кавалер был, она его — в отставку. А он возьми и вспыхни, как сухие дрова в печке. Взялся бы за оружие, да где ж его взять? Он — к подпольщикам, а те как раз готовили взрыв в «Савое», ну он и с радостью: «Хочу участвовать!»

— А те, конечно: «Давай, мы не против».

— Вот-вот. Да только у них там что-то не сошлось. Короче, бомбу они бросили, жертвы среди немцев были, да только офицерика нужного в тот момент в «Савое» не оказалось.

— Вот это сюжетец! Так-так-так. И каков финал?

— Так он, кавалер этот гомельский, раздобыл-таки револьвер. Подкараулил немца, приставил к его голове ствол…

Егозин к тому времени заказал уже графинчик водочки, Ефим резво налил себе, тренькнул о рюмочку режиссёра и со словами «Ваше здоровьице!» выпил, сладко зажмурившись. Потом приоткрыл глазки, наблюдая за гостем. А тот, затаив дыхание, ждал продолжения… Не выдержал:

— Ты меня до белой горячки довести хочешь, каналья?!

— А револьвер дал осечку.

— Тьфу! И это всё?

— Нет, конечно. Тут немцам приказ вышел: конец оккупации, покинуть Гомель. Только на чём домой возвращаться? Накануне они бастующих железнодорожников упекли в тюрягу. Пришлось выпустить. Да ещё и подмаслить. Представляешь, немцы, чтоб им состав приготовили безо всяких там диверсий, без поломок, банкет путейцам закатили!

— Да ты шо? — режиссёр округлил глаза. — Ну и?!

— Ну и погрузились они в вагоны, эшелон тронулся. Все гогочут, ну как же, к своим фрау едут, соскучились. И тут вдруг…

Розин опрокинул ещё рюмочку, между тем лицо режиссёра из розового стало багровым. «Всё, — решил Розин, — пора. А то пришибёт».

— Состав — шух-шух, шух-шух, шух-шух. А гомельский кавалер той дамочки стоит на перроне — видать, убедиться хотел, что ненавистный конкурент тю-тю. А может даже знак какой неприличный немцу показал. Нашим отчебучить этакое — пара пустяков…

Ефим закашлялся — Егозин стал его так дубасить по спине, что тот подумал: «Ну, пора прощаться. С жизнью». Столичный гость понял, что может не услышать финал истории, налил ещё рюмочку, подставил рассказчику ко рту, а когда тот выпил, положил кулаки свои на стол — они у него немаленькие…

— Короче, немец тот увидал кавалера этого, — глотнув воздуха, поспешил закончить Ефим, — и через открытые двери вагона выстрелил.

— И всё? — опять разочарованно произнёс режиссёр. — Ну в такой ситуации попасть маловероятно.

— Через несколько часов гомельский ухажёр в больничке умер, — выпалил Ефим, будто сам срежиссировал финал.

— Вот те раз… Послушай-ка, Лёва ты наш Толстой, а разве выстрел после того, как соглашение о прекращении войны нарушено, не влечёт…

— То-то и оно: на-ру-ше-но! Значит, влечёт. Теперь уже нам надо ответить войной на такие их действия!

— Ты серьёзно? Ну после вина с водкой ты сам сейчас эту войну и начнёшь… Да-с, сюжетец, задери тебя вошь! — Егозин наконец опрокинул свою рюмку, стал активно набивать рот, будто долго голодал перед этим. — Ну, братец ты мой кучерявый…

Розин схватился за макушку: не выросли ли у него волосы? Нет, лысый. Давно уже. Да и кучерявым отродясь не был. Режиссёр продолжил:

— Не, не буду я такую фильму ставить. Массовки огромные. Опять же снимать сцены в ресторанах очень накладно. А бутафория на столах дороже обойдётся.

Режиссёр заказал ещё графинчик водочки, наполнил рюмочки, чокнувшись, остановил свои пятьдесят граммов на полпути ко рту, произнёс:

— Братец мой златокудрый, ты дай сюжетец, чтоб действующих лиц поменьше, а тайны побольше…

— Тогда тебе о княгине фильму снять нужно.

— О какой такой княгине?

— О последней владелице гомельского имения, дворца — Ирине Ивановне Паскевич.

— Об Ирине Ивановне? Которая меценатка? Ну как же, наслышан. Она что, жива ещё? — Егозин явно был поражён.