и тревоги одновременно, узнаёшь, что именно в годы Октябрьской революции происходило его становление. Первые уроки живописи брал у иконописца Петрова, в 1917-м — у местного художника Зорина, который рассказывал подростку о Левитане, Врубеле, Петрове-Водкине. В 1919-м он продолжил учёбу в Гомельской художественной студии имени Врубеля…

И стрекопытовский мятеж стал тоже для него одним из уроков. Это испытание на прочность закалило его, одарило стремлением стойко преодолевать жизненные трудности, которых немало выпало на его долю.

Глава 65

— Смотри-ка, Иван-то жив. На, попей, — кто-то приподнял его голову, подсунул к разбитым губам алюминиевую кружку.

Очнувшись, Ланге с трудом приоткрыл затёкшие кровью глаза, понял, что и он, и те, кто рядом с ним, кто ещё вчера был большевистской властью в Гомеле и защищал революцию от мятежников-дезертиров, — в тюрьме. Лёжа в камере на грязном полу, с усилием прошептал:

— Рёбра… Больно…

— Пей. Надо, слышь? Вода — это жизнь, — пытался его напоить Сергей Бочкин.

— Дышать… Не могу… Боль, — просипел Ланге.

— Мы тебя потому и не трогали, что чуть пошевелим — ты стонешь, — пояснил Семён Комиссаров, тоже весь в кровоподтёках.

— Всего-то с полкилометра от «Савоя» до тюрьмы, а будто сто вёрст. Всю дорогу дубасили нещадно, — Николай Билецкий, в окровавленных тряпках, что были обмотаны вокруг головы, сел на корточках напротив окна, пытался согреться в лучах весеннего солнца.

— Ивану больше всего досталось, — со стоном повернулся на нарах Антон Володько, который, как и остальные арестанты, был в составе революционного комитета.

— Многим не угодил, — сказал Зиновий Песин, ощупывая своё лицо; вокруг левого глаза нарастала опухоль, под носом запеклась густая кровавая юшка.

Заключённые попробовали уложить Ивана на нары. Тот стонал и матерился, но всё же лёг. Сами израненные, они всё же имели узнаваемый вид. Когда же приподняли на Ланге заляпанную кровью рубаху, содрогнулись от увиденных ран и синяков на мускулистом, рельефном торсе чекиста. Даже спина вся в ранах: колотых — от штыков, длинных порезах — от ударов шашками.

— Иван, мы думали…

— Рано вы меня в покойники…

— Мы подумали, что это к нам в камеру сунули китайца, что из интернационалистов, — попытался пошутить Борис Ауэрбах.

— Не, с ними очень жестоко обошлись, — напомнил Сергей.

Как только они из «Савоя» вышли — так кавалеристы их шашками посекли на куски. Объяснение этим кровавым убийствам китайцев — в том, что они были ненавистны за пособничество большевикам.

— Может, мятежники остынут и нас выпустят? Обещали ведь.

— Обед, обед! — раздался из коридора громкий голос. Брякнула связка ключей — дверь неспешно открылась.

Митрофаныч, служивший в тюрьме ещё при царях, подкатил к камере тележку с вёдрами и мисками.

— Суп, кипяток, хлеб!

— Слышь, как там, в городе?

— Ну сперва погромы были. Домов, что у вокзала, половину сожгли. Приструнили дебоширов сами стрекопытовцы. Кабы не ихний разбой… Таки приличные люди эти бунтовщики. Вернули дома и гостиницы хозяевам, разрешили торговлю…

— И ты на их стороне?

— Я в разбоях не был, сапоги с мёртвых не сымал! Вы сами бузетёры ещё те! Таких отчаюг, как Сёмка Комиссаров, да Колька Билецкий, да Иван с непонятной фамилией, пустят в расход, как пить дать!

Быстро сложив стопкой алюминиевые миски, Митрофаныч удалился, лязгнув дверью.

Иван Ланге отвернулся лицом к серой сырой стене, ещё раз всё прокручивал в голове: где допустил ошибку, за которую сейчас расплачиваются все? Не захотел скрыться из Гомеля при появлении бунтовщиков. На что рассчитывал? Думал, у этих туляков не вся сознательность ушла в песок?

В камеру ввалились двое со звериными оскалами, забрали Володько. Показалось, что они могли взять любого, просто Антон возле двери им под руку попался. Стукнули его по спине прикладом, матюгнулись:

— Шевелись, подлюга большевистская!

Дверь закрылась. Иван стал рассматривать стену, пестревшую нацарапанными именами… Чем-то тёмным, похожим на кровь: «Выйду! Убью сволочь!» И даты — довоенные и свежие.

«Верно ли я командовал? — Иван продолжал анализировать события. — Сил для прорыва из города хватало, но взяли и забаррикадировались в «Савое» — тем самым блокировали себя… Вот самый неверный шаг. — Он продолжал винить себя: — Понимал же, что с таким количеством оружия и патронов долго не протянуть. Если б я приказал пробиваться поодиночке, спаслись бы. Вместо этого пытался дозвониться в Москву — получить инструкции. От кого?! Ленин же штатский насквозь. Правда, умный: столько народу собрал воедино под знамя революции».

Звяканье связки ключей, лязг открываемой двери. На пороге — Володько, весь бледный, взгляд блуждающий.

— Антон, что с тобой? Куда водили? — засыпали его вопросами.

После паузы, собравшись с силами, парнишка рассказал:

— Вывели во двор, к стене спиной поставили. Четверо бандитов стволами в грудь тычут: «Ну, красное отродье, тебе каюк!» Затворами защёлкали. А потом: «Бум! Бум!» Просто крикнули так — и всё. Честно, я упал: показалось, что в меня попала пуля… Слышу — ржут. Я встал. Обматерил их. А они гогочут и погнали в камеру прикладами.

— Репетиция расстрела, — нарушил дрожащим голосом напряжённую тишину Зиновий Песин…

Глава 66

— Что, не хочется умирать?

— А кому хочется в двадцать пять лет? — Иван прислушался, силясь разобрать в полумраке камеры, кто разговаривает с ним. Не увидел ни одной поднятой головы, не наткнулся ни на чей взгляд. Но кто-то продолжал:

— Возраст тут ни при чём. Вспомни, как умирал твой дед. Прошептал: «Ванятка, выйди на крылечко, глянь, не всходит ли солнышко. Коль увижу первый луч — значит, проживу ещё денёк. Как же хотца день ещё прожить!» Не успел больше сказать ни слова.

«Кому же известны дорогие моему сердцу воспоминания?» — подумал Иван. Но всматриваться в темноту уже не стал: понял, что это он сам с собой говорит. Увидит ли он солнечный луч?

Иван Иванович перестал уже дивиться своей фамилии — Ланге: он и сам в точности не знал, немец он по национальности или из эстонцев. Родился в Пскове, в семье рабочего. Получил начальное образование: окончил три класса гимназии. Жили бедно, едва сводили концы с концами. Чтоб помочь родителям, рано пошёл работать на завод. Подался в революционеры: привлекла идея равенства, в партию большевиков вступил в 1914-м, когда ему ещё и двадцати не было. Но от отправки на фронт уклонился.

Дезертирство было и в царской армии. В 1912 году за самовольные отлучки, побеги и неявку осудили тринадцать тысяч триста пятьдесят восемь человек. С вступлением Российской империи в войну проблема дезертирства встала более остро. Начальник штаба Юго-Западного фронта М. В. Алексеев рапортовал: «С поездов, идущих