хорошо выгляжу, — и Егозин опять стал ещё более круглым от смеха. — Во мне всякой крови намешано столько! Нет плохой нации, есть плохие люди.

— А в чём причина вражды к евреям?

— Уверен, в основе — зависть людская: среди евреев много богатых. У них врождённый талант на коммерцию.

— Эта гостиница — пример того, что бывают исключения. Её один местный еврей задумал только для богатых — и прогорел. А зажиточный крестьянин Мина Романов из лежащего на дне «Золотого якоря» сделал тихую пристань: дешёвые номера для религиозных паломников.

— И всё-таки название гостинице кто дал? Первые хозяева. Мудрые люди. У всех людей есть паруса, но они предпочитают держаться за якорь. Тем более, если он золотой, — захихикал Егозин.

— Евреи — большая часть местного купечества. Портные, сапожники, дантисты, парикмахеры, аптекари — тоже евреи. Здесь более ста восьмидесяти ателье, в том числе и у моего дядюшки несколько.

— И в этом — причина твоего пребывания здесь?

Ефим сделал вид, будто не расслышал вопроса. Мимо куда-то спешила странная дамочка, одетая в остатки когда-то элегантной шубки, а ноги были в чём-то дырявом, и ни чулок, ни сапог.

«В Москве такие же, — вздохнув, подумал Егозин. — Может, даже больше людей с испуганными лицами, с мешками под глазами».

Ефим продолжил:

— А ты знаешь, сколько гостиниц в Гомеле?

— У меня мозгов не хватит сосчитать ваши гостиницы.

Ефим обрадовался, что сейчас удивит гостя:

Два десятка! «Москва», «Варшава», «Марсель», «Бристоль», «Эрмитаж», «Савой»…

— И в одной из них я сегодня проведу ночь? Или всё-таки у тебя? — лукаво спросил Егозин.

— У меня нельзя: сам у дядюшки на птичьих правах. Да и он не одобрит моё знакомство с артистом: рад-радёшенек, что вытащил меня из «московского вертепа», как он выражается. А тут ты. Плакали мои виды на наследство.

— И не собирался ночевать у тебя. Лучше я в каком-нибудь отеле с какой-нибудь милашкой…

— Что, не терпится на тот свет?

— А что, гомельские жрицы любви — кровожадные вампирши?

— Попробуй, сыграй в рулетку — может, повезёт: половина из них, мягко говоря, не совсем здорова.

— И правда, а чем Гомель в этом смысле чище Москвы? Когда-то я считал, что жизнь — дерзкое приключение. Сейчас я делаю эти приключения на киноплёнке. И я доволен, и зритель щекочет себя иллюзией.

— Мы сейчас на улице Александровской… Здесь одна из наших достопримечательностей: мужская классическая гимназия.

— Да я и сам спросил бы тебя, что за диковинка, похожая и на рыцарский замок, и на храм. Тут, я смотрю, и купол встроенной церкви. Что за архитектор, откуда? Не иначе как из Петербурга.

— Нет, Станислав Шабуневский, отсюда, из Полесья. Но ты прав: учился на архитектора в Санкт-Петербурге. Лет двадцать уже в Гомеле. Приехал и тут же выиграл конкурс на лучший проект мужской гимназии, который финансировали князья Паскевичи. В одночасье стал знаменитым. Им много уже зданий в нашем городе построено, покажу по пути. Кстати, а вот и его, Шабуневского, дом — на перекрёстке Румянцевской и Александровской. На первом этаже — аптека, парикмахерская, лавки; на втором — частная мужская гимназия Ратнера; на третьем — жилые квартиры… А вот мы и на Румянцевской. Длиннющая — версты полторы по Петербургскому шоссе! Краса Гомеля! Дома с балконами, башнями, шпилями, роскошные магазины с зеркальными витринами, банки, конторы.

Чувствовалось, что экскурсовод влюблён в Гомель. Растроганный, вздохнул, продолжил:

— Ты заметил, как удобно идти? В городе порядка восьмидесяти улиц, но такие тротуары вымощены только на Румянцевской, точнее, на её главной части. На остальных — либо деревянные, либо никаких. А здесь — цемент, асфальт или плитка. Причём делают их на заводе бетонных плит Тамаркина, фабрике мозаичных изделий Горохова и на заводе «Бетонит» Шабуневского.

— Этот архитектор, часом, не из евреев?

— Из обедневшей белорусской шляхты.

Ещё довольно молодой, Ефим вдруг стал идти, шаркая по тротуару, бесконечно вздыхая и сетуя:

— Сегодня мы идём по Румянцевской, а вот-вот эту главную улицу большевики назовут Советской.

— Может, надо идти скорей, пока ещё не переименовали? — попытался пошутить Нестор.

— Боюсь, мы опоздали. Штаб большевиков уже в гостинице «Савой», — Ефим развёл руками. — Но мы же с тобой идём в ресторан. Мимо нашей чудной Троицкой церкви, её очень любят гомельчане. Двухъярусная, каменная, с летним и зимним храмами: на втором этаже — в честь Святой Троицы, а внизу — в честь святых Захарии и Елизаветы. Воздвигнута ещё на средства графа Николая Петровича Румянцева, почти сто лет назад. С её колокольни открывается лучший вид на город.

— Захаживает народ в храмы?

— Церкви переполнены молящимися…

— И у нас так же: все спасения ищут… А что-то я номеров домов не вижу? — спросил гость из Москвы.

— Да, нумерации нет. Как и до революции, пока дома называются по имени владельца. Тут вот дома Ловьянова, Маянца. На другой стороне — Русско-Азиатский банк, с куполом и барельефом бога Меркурия. Банк проектировал Мунц. Но в городе много что принадлежит авторству Шабуневского: Орловский, Виленский банки, доходный дом купца Захарьева, дом городского головы Грошикова, врача Александрова.

— Я смотрю, Шабуневский у вас просто архитектурный бог…

— И вот ещё один его шедевр — на углу улиц Румянцевской и Мясницкой. Гостиница «Савой». В витрине её в прошлом, семнадцатом, году для всеобщего обозрения выставляли золотой портсигар — главный приз конкурса куплетистов. Днём и ночью витрину охраняли полицейские. Портсигар выиграл Леонид Утёсов!

— Какая кружевная роскошь! И в Петербурге такие рестораны — редкость! — Егозин заворожённо смотрел на гостиницу, запрокинув голову.

— «Савой» заказали Шабуневскому богатые братья Шановичи.

— Боже праведный, я представляю, что здесь творилось при открытии этого чуда! — воскликнул Нестор.

— Гостиницу с помпой открыли 1 января 1912 года.

— А спустя три с половиной месяца в том же году «Титаник» утонул, — непонятно почему вспомнил Егозин.

— Наш «Титаник» уже шестой год «на плаву». Правда, покушение на него уже было.

— А вот об этом поподробнее.

Туда бомбу бросали: подарочек немецким оккупантам от большевиков. — Ефим стал топтаться на месте, вымолвил: — Я только сейчас понял: как-то неуютно сидеть там, где люди погибли.

— Всё же цело! Или кровь ещё не отмыли? Или к моему приезду приготовили такой же подарочек, как немецким воякам? — Егозин сочно засмеялся.

«И почему комедии не снимает этот шут гороховый», — подумал про себя Ефим. А Нестор не унимался, продолжил:

— «Савой» меня сразил! Отобедать здесь — событие! Будет что рассказать!

Глава 60

В ресторане почти никого не было: до вечера ещё далеко. Они заняли кабинетик в глубине зала, присели