быть свои секреты… Хорошо, что ты оставила дневник твоего немца. Признаться, я уже кое-что прочла, слёзы заслоняли текст. Теперь успокоилась.

Уже знакомый текст княгиня стала читать довольно быстро.

«27 апреля 1918-го. Сегодня в дворцовом парке видел княгиню. Никто мне её не представлял, но я догадался: она! Потом узнал, удивился: ей уже больше восьмидесяти лет. В облике — величие предков, значимость и личная скромность».

Княгиня отложила дневник.

— Больше всего люблю гулять у Лебяжьего пруда, любоваться парами чёрных и белых гордых птиц. Среди всех птиц лебеди — дворяне… Ну что тут он ещё пишет?

«На княгине не было ни нарядного платья, ни дорогих украшений, ни тени гордыни. Я учтиво поклонился. Она молча кивнула и прошла мимо, отрешённая, вся в раздумьях… В строгом чёрном платье с кружевами, в чёрной шляпе с вуалью. Траур?»

— Я ношу траур по мужу ещё с 1903-го, так его и не снимаю по сей день. Повода нет в светлое одеваться, — задумчиво произнесла Ирина Ивановна, затем продолжила чтение.

«Княгиня лишилась всего дворянского — звания, имения, положения, состояния. Мы вернули ей дворец, но понимает ли она, что это временно?

Кстати, закончили свои скитания и нашли пристанище в Гомеле высокие чины российской армии — генерал Семён Езерский, генерал-майор Минского военного округа Антон Товянский.

Пишу и себе удивляюсь: это имена военачальников чужой страны. Зачем они мне? Уважаю личности, имена которых на страницах истории благодаря не титулу, а своим достижениям.

Страдания людские не сделали меня жёстче. Кажется, эта страна способна удивить человека и менее эмоционального. И не только архитектурой: людьми. С одной стороны, они не очень организованные, далеко не у всех есть признаки элементарной культуры. С другой стороны, они как будто из другого строительного материала.

Не мог не обратить внимания на дочку хозяйки. Потом я узнал, что это дочь её сестры, которая поехала в деревню за продуктами и не вернулась, а её муж пропал без вести на войне. Зовут её Дарья, очень миловидная девушка восемнадцати лет. Мы с ней пытаемся общаться знаками, но она настроена выучить немецкий. Очень способная, несколько дней — и уже знает с полсотни слов. Мне русский язык пока не даётся: никак не пойму его логику — почему в нём исключений больше, чем правил? Порой очень смешно — и я хохочу: слово «пол» означает совсем разные вещи.

Удивляюсь: чего смеюсь? Ведь война. Подумал: спешу смеяться, потому что, боюсь, не успею. Где окажусь завтра я, а где — моя голова?

Как же светло улыбается Дарья! Немецкие девушки не такие».

— Милая, здесь все признаки влюблённости. Тут даже и стихи вроде он написал… Погоди, сейчас переведу тебе красиво:

Похоже на пламя свечи, когда пламя чуть колышется.

Похоже на искру в ночи. И пение Ангела слышится…

И с чего это я стал поэтом?…

— Ясно, почему Клеменс стал поэтом. Ты ещё сомневаешься? — увидев растерянность девушки, княгиня поспешила продолжить.

«Наряды в нашей воинской части сведены до минимума — и солдаты убивают свой досуг в зависимости от вкусов и привычек. Офицеры живут обособленно. Многие с фотоаппаратами, им интересны чужие края. Любители женского общества — по ресторанам, поклонники искусства — в кинематографе, а алкоголики тоже находят своё.

Дарья, увидев, что и у меня фотоаппарат, напросилась со мной на прогулку по парку: сделать фотографии на память… Я был рад тому, что она сама предложила.

Гуляем — встретил сослуживцев, запечатлела их всех четверых у конного памятника, что возле дворца».

— Ты знаешь, кому этот памятник? — прервала чтение княгиня. — Поляк Юзеф Понятовский в войне 1812 года командовал корпусом армии Наполеона, проявил себя в сражениях, стал маршалом Франции. При переправе через реку, тяжелораненый, утонул. И когда в 1830-х было подавлено польское восстание, об установке памятника в Варшаве, безусловно, не могло быть и речи. От переплавки статую и спас генерал-фельдмаршал Иван Фёдорович Паскевич, отец моего супруга. Он-то и участвовал в подавлении восстания. Вывез статую в Гомель… Что это я про мёртвую статую. Слушай, что пишет Клеменс про тебя, живую: «Дарья… Оказывается, её имя означает «дар», подарок то есть». Трудно найти более удачное имя для девушки, которая появилась в судьбе немца Клеменса, что означает «нежный и милосердный». Что ж, продолжим.

«Хотел пригласить Дарью в ресторан — отказалась, резко помотав головой. А какого ответа ожидал? Я же оккупант, завоеватель. Если она пойдёт со мной, что о ней подумают?

Что подумают обо мне, если я решусь привезти её к себе, в Германию?»

В тот день затянувшиеся чтения были закончены, Дарья ушла, опять оставив княгине дневник: «У Вас он сохраннее». И пропала. Неделя, вторая, а её всё нет. Ирина Ивановна забеспокоилась, что адреса её не взяла: где искать Дарью, если кроме имени она почти ничего не знала об этой девушке? Да и кому искать? Сама она почти не ходила: зрение и ноги перестали быть хорошими попутчиками.

Только спустя месяц Дарья объявилась. Даже со своим плохим зрением Ирина Ивановна увидела, что девушка исхудала лицом. От бессонных ночей?

— Что случилось, Дарьюшка? Отчего бледная?

Девушка присела, не раздеваясь, но платок с головы стянула, стала его теребить.

— Ирина Ивановна, мне надо признаться. Стыдно-то как… У меня… Я… в положении.

Помолчав, княгиня постаралась ответить спокойно, хотя это ей нелегко далось. Сначала с дрожью в голосе, а потом всё твёрже:

— И организм твой трудно переносит такое состояние? Ничего, это пройдёт, милая.

— Душа моя это трудно переносит. Мне врач нужен… Аборт сделать.

— Что?! Не вздумай! — княгиня возмутилась так, что перешла на крик, сорвала голос, закашлялась. — Это сейчас ты дитю не рада, а потом всю жизнь жалеть будешь. После аборта редко у кого дети рождаются… А то и ещё хуже может случиться. Мне вчера вот какую историю поведали. У одной женщины (муж у неё воевал) на постое тоже жил немецкий офицер. В общем, забеременела она. Немцы ушли, а ей соседка весть принесла: вот-вот красноармейцы, мол, придут. Та в панике кинулась избавляться от ребёнка бабским способом и умерла от заражения. А вскоре пришла бумага, где сообщалось, что муж этой несчастной погиб…

— Может, и мне надо умереть…

— Ишь, до чего довёл тебя страх перед чужими людьми! Да если бы была жива твоя мать, разве бы она одобрила твоё решение? Не поверю! Аборт — самое страшное слово! Зачем же сначала давать маленькому жизнь, а затем забирать?!

— Ну а