буду лукавить: не скажу, что рада. Но и плакать не буду. Ждала раньше. Не вчера, не месяц назад. Раньше. Это должно было случиться давно… Завтра покину дворец.

— А чего откладывать? — кто-то из пришедших решил показать свою смелость. — Ждали — значит, собрались. Так?

— А то мы Вам помочь могём, — с ехидцей добавил молодой и бойкий.

— Сегодня? — удивилась княгиня.

Она никогда не боялась трудностей. Её, да и, впрочем, всех дворян готовили к тому, что жизнь будет непростой. Она и сейчас несла это достоинство как драгоценность. С детства её приучали держать выправку. Удары судьбы надо встречать с идеальной прямой спиной, расправленными плечами и улыбкой. Осанка — это не только изящество и грация движений, это фасад души.

Княгиня никогда не чувствовала себя беззащитной. Но вот теперь, выброшенная революционным потоком на неизвестный остров, она не знала, где и в чём найти опору.

Взмолилась к Всевышнему. Не о сохранении материальных благ, а просто просила дать ей спасение… К ней пришло понимание: нет родственников, а это значит, она не будет волноваться за их судьбы. А собственное будущее на девятом десятке лет её не беспокоило.

«Помнится, Пушкин говорил, что хорошее общество может быть не только в высшем кругу, а везде, где есть люди честные и порядочные. Есть же среди них такие, как Андрей», — мысленно сказав себе это, она даже чуть улыбнулась.

— Сегодня? — переспросила княгиня. — Вы правы. Что откладывать! Соберусь… Да я уже собралась… Сейчас уйду.

— Ты это, Василий, того, не пори напраслину! Ты без году неделя в Гомеле живёшь. Ишь, приехал — и давай распоряжаться! — сказавший это Севрук посчитал нужным не устраивать здесь показное выселение.

— А ты мне рот-то не затыкай! Сколько жить в рабском страхе?!

— А тебе ведомо, сколько Ирина Ивановна сделала для города нашего? То-то и оно. А ты её взашей!

— Ишь, атаман нашёлся! — вставил словцо в защиту княгини ещё один рабочий. — Видать, среди донских казаков привык шашкой махать! А тут княгиня, добродетелей много утворившая для народу.

— Не спешите, поживите пока здесь. Видать, в Питер изволите путь держать? Знаю, у Вас там домина.

— Петербург?! Там смуты ещё больше…

— И то верно, что это мы, будто Петроград — другая держава. И там, видать, Ваш дом уже того… не Ваш.

— Да что ж мы, непонятливые, что ли. Поживите пока здесь.

— Благодарю. Надеюсь, я эту отсрочку заслужила.

— Да уж ладно, места всем хватит, — не унимался Василий.

— В любом случае я уйду, конечно… Только попросить вас хочу… Не знаю, как к вам обратиться…

— Господ теперича нету!

— Товарищи мы все, привыкайте.

— Товарищи? Так на Руси звали бродячих купцов с товаром, — княгиня произнесла это не шутя, сурово — никто и не улыбнулся.

— Как хошь зови, только водкой пои, — опять выкрикнул какой-то задира из задних рядов.

— А вы хоть трезвые явились?

— А Вы что же, сударыня, супротив? Водочку льём, водочку пьём, водочкой дышим — вот так и живём.

— Когда б не пьянство, человек вовек не знал бы рабства! Ну не мне вас учить. История не научила, а уж я и подавно. О чём попросить хочу. Христа ради, сохраните всё: картины, скульптуры, книги. Распорядитесь этим разумно. Ведь теперь эти сокровища не мои — ваши. Берегите их.

Все стали оглядываться — наконец-то увидели убранство дворца: картины в массивных золочёных рамах, вазы, канделябры… Портреты потемнели: словно хотели завесить себя сумрачной вуалью от непрошеных гостей. Бронзовая обнажённая богиня, опасаясь грубых касаний, убрала манящий блеск. Мраморный амур собирался вот-вот расправить крылья и выпорхнуть, разбив окно. Куда? Куда глаза глядят, лишь бы кто приютил беззащитного покровителя влюблённых. Жалкие стрелы за спиной — разве это оружие против угрюмых новых хозяев жизни!

Нужна ли этим голодным любовь и красота? Может, и станет нужна, когда улягутся «вихри враждебные» на улицах и в сердцах… Только когда это придёт?! Будут ли целы мраморные колонны, несущие своды величественной красоты, античные герои, мерцающие хрусталём люстры?

До сих пор видевшие позолоту только в церквях, на окладах икон, сейчас они, охваченные смятением, робко рассматривали дворцовые драгоценности, боясь поверить, что это великолепие уже принадлежит им!

«Домой растащить не позволят… Оно и правильно. Но если я как представитель новой власти буду бывать здесь… Надо Настюху привести — пусть полюбуется», — подумал Михаил Шаевич, молодой путеец, без которого ни одна забастовка железнодорожников не обходилась.

«Ну, Петро и Маша, вот за что папанька ваш боролся против царя, в тюрьмах сидел», — мысленно обращался к детям Семён Куряко, рабочий-активист с фабрики «Везувий».

«Когда иконы — это понятно: они от злых духов оберегают, от сглаза, порчи и проклятий. Примиряют, приносят мир, лад в семье. Но вот портреты — это ж не иконы. Для чего они? Нехорошо это — лики усопших каждый день перед собой видеть, ой, нехорошо».

Княгиня чуточку обрадовалась: она смогла тронуть, пробудить хотя бы смутные раздумья. В наступившей тишине тревога смерклась, пришла надежда: не так всё мрачно, как ей казалось. И она произнесла совсем с другим настроением — бодрее, увереннее:

— Все эти сокровища могут сделать вас богатыми, очень богатыми. Ежели не будете продавать налево и направо, а сами, как и ваши дети, будете пользоваться ими. Ваши души станут богатыми.

— Не переживайте, Ваше Сиятельство, всё будет в целости, обещаем.

Первый диалог последней владелицы гомельского имения княгини Ирины Ивановны с новой властью был довольно мирным…

Во дворце собравшиеся представители рабочих и солдат избрали Исполком Гомельского Совета рабочих депутатов и Исполком Гомельского Совета солдатских депутатов, куда был избран и Севрук.

В Доме Советов — а именно такое название получил в ту пору дворец — размещался и Полесский комитет партии большевиков.

И всё же ни о какой новой революции и захвате всей власти местные большевики пока не думали. Напоминавшие сходы сельской общины или рабочей артели, Советы предлагали новый мир, в котором будет царство труда, братства и справедливости.

И царя уже не стало, а народ грезил о царстве как о несбывшейся мечте.

Глава 39

— Ну вот скажите мне, Станислав, Вы же в составе новой местной власти — Вы понимаете, что происходит?

Ирина Ивановна, пользуясь тем, что Советы практически её не беспокоили, продолжала ютиться во дворце, занимая со служанкой пару комнат во флигеле. Шабуневский наведывался к ней, словом и продуктами поддерживая ту, которая была в своё время его всемогущей покровительницей.

— Ну вот, шёл к богине мира и спокойствия, а попал к богине раздора, — попробовал