видно: выправка явно офицерская. А уж как заговорил, то грамотной речи его подивился каждый:

— Конечно, я рад свободе. Как и все. Но что такое свобода, скажите мне на милость, кто знает? — говор выдавал в нём либо еврея, либо занесённого каким-то ветром в Гомель одессита.

— Самая сладкая свобода — свобода от тёщи, — попытался кто-то пошутить.

Толпа дружно загоготала, а оратор, улыбнувшись, парировал:

— Сейчас не до шуток. Пришло время для разумных бесед с иными державами. Только буржуазия может со всеми государями говорить на их языке!

Народ загудел недовольно, оратор скорёхонько ретировался с трибуны, растворился в толпе. На помост вскарабкался другой, приземистый, борода лопатой — явно не из городских:

— Человек я деревенский. И скажите мне, простому крестьянину, это что ж получается, опять вернём царя на престол? Так мы уже при царях пожили, знаем, наелися досыта, больше не хотим!

— Долой царя!

— Долой помещиков!

— Хлеба и мира!

— Заводы и фабрики — рабочим!

Выступить на митинге по случаю свержения самодержавия поспешил и бывший городской полицмейстер Фёдор Матвеевич Фен-Раевский, некогда самолично с шашкой в руке гонявшийся за демонстрантами. Его грудь теперь украшал кумачовый бант. Этот пламенный революционный атрибут сразу лояльно настроил к нему собравшихся — радостных пролетариев в картузах и интеллигентов, поблёскивающих пенсне.

— Вы энто… с царскими орденами, а теперича с кем будете, Ваше благородье? — спросил с ухмылкой некий рабочий.

Полицмейстер был рад вопросу как долгожданному подарку судьбы. Вот он, глас небес, на который Фен-Раевский знал, что ответить:

— Буду служить, подчиняясь новой власти! — и театрально опустился на одно колено, преклонив свою шашку.

Толпа это заявление встретила бурными аплодисментами. Фёдор Матвеевич приободрился, продолжил спектакль:

— Родился я в семье крестьянина в год отмены крепостного права. Рано остался без матери. А нас у мамки было пятеро. А тут к дому лошадь привезла на телеге убитого и ограбленного отца моего… Тогда я и решил: вырасту, буду служить в полиции — найду этих извергов, отомщу.

Услышав ожидаемые им всхлипывания сердобольных старушек и женщин, Фен-Раевский продолжил:

— Оставшись сиротой, гимназий не заканчивал. Ничего, кроме приходской школы, нет. Однако ж путь мой от письмоводителя до полицмейстера. Тридцать лет безупречной службы! Честно стоял на страже охраны общественного порядка! Вот не захватил, в следующий раз покажу: удостоен похвальной грамоты «За образцовый порядок при посещении города императором»!

— А что ж ты молчишь про орден за разгон демонстраций, аресты революционеров? — раздался голос из толпы.

— У меня такого ордена нет! И не может быть! Разгон демонстраций — дело жандармерии, а полиция следила лишь за порядком. К политике отношения не имел.

И вот уже вскоре Фен-Раевский возглавил образованный Гомельской городской думой «Комитет общественной безопасности».

Окончательно уверовав и в свержение царя, и в новую власть, на следующий день рабочие и солдаты разоружили жандармов и полицию, в Гомельском распределительном пункте освободили солдат дисциплинарных рот. На многих промышленных предприятиях состоялись митинги и собрания, где рабочие с энтузиазмом приветствовали свержение царизма.

6 марта был образован Гомельский Совет рабочих и солдатских депутатов, огласили манифест: «Рабочие фабрик и заводов, а также восставшие войска должны немедленно выбрать своих представителей во Временное революционное правительство, которое должно быть создано под охраной восставшего революционного народа и армии…»

Первый Гомельский Совет возглавил прапорщик Поликарп Севрук, умеренный социал-демократ, — из числа тех, кто пытался создать государство всеобщего благоденствия, где были бы и овцы целы, и волки сыты.

Глава 36

— Господа, может, кто-то мне объяснит, что происходит?

Городская дума бурлила. Поток новостей был столь стремительным, что мало кто мог разобраться в этом месиве мусора и мутной воды.

Уже во всей империи, трещавшей по швам, не нашлось ни одной воинской части, готовой сражаться за батюшку-царя, но «верные люди» ещё оставались. Может, и не столько верные, сколько пребывающие в состоянии слепой веры в незыблемость самодержавия. Отправленную в Гомель 2 марта телеграмму о падении самодержавия стражи порядка положили под сукно. Она там переночевала.

На следующий день, 3 марта, началось заседание городской думы. Всем зачитали телеграмму, которую и принёс полицмейстер. В ней говорилось о крупных волнениях, об отречении царя. Слова «революция» в телеграмме не было. Но оно блеснуло в сознании каждого. На трибуну никто не выходил. Все выкрикивали свои мнения с мест — так бурно, что заседание думы стало похожим на базар, напомнив своим ором Базарную площадь за окнами.

— Страна больна — все заражены неверием. Кто усмирит солдат, уставших от войны?! Кто успокоит голодных рабочих?!

— Страна без хлеба, без топлива, раздетая и разутая!

— Вот что бывает, когда хозяйничает нерадивый правитель! — кто-то выкрикнул сорвавшимся от страха голосом.

— Государь ведь хороший, дивный отец и примерный семьянин, — возражения напоминали елейные проповеди пономаря. — Когда Его Величество приезжали в Гомель, видел его и скажу вам, что он очень верующий, религиозный! Ему только недостаёт понимания текущего момента.

— Третий год этому «текущему моменту»!

— Сколько смертей под пулями и от голода!

— Трёхсотлетняя монархия! Раз — и нет её!

— Господа, а вам не кажется, что все хотят просто другого монарха…

Возведённое ещё в 1880 году здание думы не раз оглашали громкие споры о благоустройстве Гомеля, соблюдении прав, организации торговли, сбора налогов и распределения этих сумм на нужды города. Но ни в каких самых горячих дебатах не говорили так открыто о царе. Слова о смене императора были произнесены сейчас в явной запальчивости. Это осознал и сам автор крамолы — втянув голову, он вжался в кресло, съёжился, стал вдруг маленьким. Тишину разрядил тот, кто оказался более смелым:

— Посмотрите правде в глаза! Престиж государя подорван!

— А царица! Она же начала ухаживать за больными и ранеными! Обмывая ноги солдатам, она утратила в наших глазах царственность!

— Вот к чему привела либеральность!

— Но без царя? Разве ж можно без императора? Страна погибнет.

— Страна гибнет уже сегодня!

Все были возбуждены, речи беспрестанно прерывались горячими возгласами.

— Согласитесь, от того, на чьей стороне стражи порядка, будет зависеть, стоит ли ожидать порядка.

— На чьей стороне будет армия — вот что главное!

— А церковь? На чьей стороне будет церковь?

И тут все обратили свои взоры к Константину Леплинскому, угрюмо сидевшему в стороне. Настоятель Полесской Никольской церкви встал и выступил столь страстно, что все поняли: святой отец более всех озабочен вестью из столицы.

— Первым революционером святой Серафим Саровский называет дьявола, поднявшего бунт против самого Бога. Все революции противны христианству. Вы можете себе представить смиренного и кроткого христианина в образе бунтовщика?

— Отчего ж нет? А