всю спину искололи штыками. Иван пытался освободить брата из гомельской тюрьмы, но неудачно. Александра расстреляли в Бобруйской крепости, привязав к столбу.

Ксения, обладающая даром гасить конфликтные ситуации, и здесь сделала попытку «потушить пожар», обратившись к притихшей Ирине Ивановне:

— А ещё молва гласит, что Вы спасли некоего подпольщика, что скрывался от царской полиции в Вашем парке, — нарочито обрадованно произнесла Ксения.

— Ну вот, ничего не утаишь от людского всевидящего ока! — раздражённо ответила княгиня.

Неизвестно, как развивались бы события дальше, но в наступившей тишине раздалось мелодичное «бом!».

— Вот уже целый час отмерили часы в новом году! — поспешно воскликнул Шабуневский, облегчённо вздохнув: из искры всё же не разгорелось пламя.

— Пора и честь знать, — радостно прильнула к супружескому плечу Ксения.

Княгиня улыбнулась:

— Ну что вы, гости мои дорогие, Ксения, Станислав, дети мои…

— Ирина Ивановна, если бы мы были Вашими детьми, мы бы не поженились, — пошутил Шабуневский.

— Увы! То ли к счастью, то ли к большому сожалению, но вы не дети мои. Но как родные. Я вам очень благодарна.

Глава 33

— Да, огонь завораживает, и не зря наши предки магические ритуалы связывали с огнём, — произнесла княгиня задумчиво, сидя в уютном кресле у камина.

На дворе был вьюжный январь 1917-го. В эту пору ей не нравился гомельский дворец — царство холода и сырости. Ирине Ивановне пришёлся по душе Охотничий домик, где она любила читать в уютной комнатке с камином.

— Солнце нас согревает и дарит жизнь. А огонь — частица солнца, его посланник на Земле.

Это произнёс тихо вошедший Абрам Яковлевич Брук. В его облике не было примет того, что перед вами глазной врач. Даже издалека он производил впечатление благородного делового человека: модный пиджак с отделкой кантом, очки в золотистой оправе. Подтянутый и бодрый, он выглядел сухим и педантичным. Но когда появлялась улыбка — серьёзное, суровое выражение лица озарялось добрым светом.

Мягко ступая, он оказался возле княгини, поцеловал её сухонькую ручку — та радостно воскликнула:

— Брук, мальчик мой!

— Ирина Ивановна, дорогая, какой же я мальчик! Мне уже пятьдесят, лысый весь…

— Для меня ты останешься мальчиком, которого я тогда увидела на улице…

Княгиня не раз мысленно переносилась в тот далёкий промозглый день, когда по какому-то наитию она не прошла мимо, хотя новые заботы роились в голове.

— Была такая же мерзкая погода, как сегодня, — предалась она воспоминаниям. — Люди шли так быстро, лиц не разглядеть. Настроение было серое. Шла и думала: «Люди, люди, что вам нужно от жизни? Увы, почти всем — деньги». И вдруг запах: аромат маковой булочки…

— Это были не простые маковники. Я их не только продавал — я их пёк! Тот рецепт из старой поваренной книги.

Брук оживился. Он уже было сел, а теперь встал, зашагал по комнате, будто вернулся в тот день, когда выкрикивал: «Свежие маковники! Только из печи! Ароматные!»

— Бывая в Европе, заглядывала в модные салоны, везде искала духи с запахом огня, спрашивала. На меня смотрели как на сбежавшую из жёлтого дома.

— А зря. Я как врач многим бы рекомендовал лечение ароматами. Если бы придумали духи с запахом костра, то я бы обожал этот магический аромат, — Брук блаженно закатил глаза.

— В твоих булочках было что-то колдовское. Их аромат превратил грязную улицу, Гомель в маленький Париж.

— Маленький Париж. Таким его вижу и я, и многие другие.

— Потому что в нём много прекрасных зданий замечательного зодчего Станислава Шабуневского. Но Гомель хорош не только поэтому. Уже давно мир видела нечётко — и когда в нём появились кондитерские, где подают изумительный кофе. Ну чем не Париж!

— До сих пор удивляюсь, как это Вы в уличном продавце булочек увидели тогда нечто большее, подобрали, обогрели, отправили на обучение в Швейцарию на глазного врача! Разве можно было во мне разглядеть какие-то способности?

— Я увидела главное: ты стремился трудиться, чтобы чего-то достичь. По-настоящему талантливые люди должны иметь сильный характер. У тебя он был и есть.

— Без Вашего участия я бы не состоялся. Не перестаю удивляться, как своим слабеющим зрением смогли разглядеть…

— В уличном соре жемчужину? Не преувеличивай моих добродетелей, Абраша. Я, может, и романтичная натура, но жизнь приучила меня быть расчётливой. В городе свирепствовала трахома — ты же знаешь, это заболевание делает человека слепым. Я тебя выучила, Абрам Яковлевич, чтобы ты вернулся в Гомель и стал врачом по глазным болезням в лечебнице, устроенной мною.

В 1905 году на углу улиц Замковой и Канатной в здании «Приюта для престарелых женщин» (средства на его постройку дала княгиня Ирина Ивановна) стала размещаться глазная лечебница имени Фёдора и Ирины Паскевичей. В ней был врачом и руководил лечебницей Абрам Яковлевич Брук.

— Помнишь мудрое изречение графа Льва Николаевича Толстого: «Добро, которое ты делаешь от сердца, делаешь всегда себе»? Признаюсь, надеялась, что ты и мне поможешь: с каждым днём видела всё хуже…

От осознания, что не оправдал её надежд, у Брука защемило сердце. И доказывать, что не в нём дело, а в медицине, которая пока не знает средств от этого недуга, неуместно… Когда положение кажется безвыходным, спасением может быть просто смех:

— Я вот жду с минуты на минуту одного человека. Взгляните-ка в окно, не идёт ли он? Кого Вы там видите?

Ирина Ивановна встала, подошла к окну, посмотрела, удивлённо произнесла:

— Никого.

— Мне бы такое зрение — увидеть никого, да ещё на таком расстоянии!

Оба рассмеялись. Как же давно они так не смеялись! Их смех был сродни кислороду — они хватали воздух ртом, будто только что вынырнули из несусветной глубины и не могли надышаться. Не могли насладиться прильнувшей к их душам благости, в которой нет ни горечи прошлого, ни тревожного взгляда в будущее.

— И ты ещё говоришь, что ты не мальчишка?! Ах, проказник!

Откровения княгини, которыми ей не с кем было поделиться, засверкали, как пламя свечей:

— Стала воспринимать мир по-иному. Чувствую запах дождя до того, как упадут первые капли… Чувствую луну, особенно когда её много. Чувствую, что она управляет не только сном: помогает накапливать силы.

— А я под луной философствую. Мне кажется, лунный свет был первым лучом для Адама и Евы в познании мира.

— Луна — сводница влюблённых, союзница одиноких, — княгиня взяла подошедшего к ней гостя за руку, продолжила: — Неужели ты не понял, дорогой мой Абраша, почему я тогда остановилась на улице у мальчишки, торгующего булочками?

— Ну так сами же рассказывали — запах привлёк…

— Дурашка