Андрей, как голодный, накинулся на принесённые газеты.

— Вы ищете вести с фронта?

— Уверяю: многим чужда эта война. А тут ещё тяжелейшие условия на фронте. Вы же, говорят, в госпитале санитаркам помогаете. Уверен, слышали жалобы солдат на отвратительное питание и плохое обмундирование.

Были у нас из тридцать восьмого корпуса обмороженные: несвоевременно подвезли тёплые вещи. Так они рассказывали: шестьдесят человек замёрзли совсем.

— Вот видите! — сказанное княгиней Андрей воспринял как поддержку своим горячим суждениям. — А сколько отравлено газами, которые стали применять немцы! Вот откуда частые отступления русской армии, вот причины пораженческих настроений, дезертирства… О, наконец-то! — продолжая копаться в газетах, воскликнул Андрей. — Не ожидал, что сможете принести эту газету. Премного благодарен.

— Вы имеете в виду «Социал-демократ», большевистский орган печати?

— Только здесь и можно прочитать про истинное положение на фронте. Послушайте. — Андрей начал читать так убеждённо, будто выступал на трибуне и говорил простому люду, который хотел знать правду: — «Настроение в рабочей среде — озлобленное. За каждую забастовку с рабочими расправляются круто: отправляют на фронт… Недовольства войной и правительством солдаты не скрывают…»

— Теперь я понимаю, что недовольства на пересыльном пункте в Гомеле были неизбежны.

— Вот Вы сказали «недовольства». Слово-то какое мягкое. Когда мы научимся говорить без обиняков?!

«Он выплёскивает свои убеждения с такой страстью, будто проповедует, — подумала княгиня, — но он же революционер, а не священник».

— И как же не выражать недовольства? Ведь армия стала похожа на каторгу! — продолжил Андрей, жестикулируя здоровой рукой. — Солдат превратили в скот. Так ведь хозяин за скотиной ухаживает, а тут комендант пересыльного пункта заставлял солдат рыть окопы, не давая никакого послабления для больных. И откуда здоровым взяться? Питание — из рук вон! Скотина уже подохла б! А человек живёт!

Пожар недавних событий не утихал в душе Андрея:

— В тот день поручик Левицкий вывел пересыльных на плац. Нижние чины шли крайне неохотно. Поручик возьми да и выругайся — мат на версту был слышен. Сами знаете, к матерщине Россия привыкла.

— А зря, — княгиня смотрела на рассказчика уже с интересом. — Мат — дьявольский огонь, порой смертельный. Знаете, в битве при Ватерлоо был случай: английские войска взяли в плен группу французов, и герцог сказал им: «Вы доказали свою храбрость — мы не хотим убивать таких славных воинов. Можете уходить!» А французы в ответ: «Merde». Это слово означало «дерьмо». Взбешённый герцог приказал расстрелять смельчаков. Из пушек.

— Вы думаете, если бы в российской армии узнали об этой истории из войны с Наполеоном, перестали бы материться? И солдаты, и офицеры просто повеселились бы, как над анекдотом — и всё. Так я продолжу, с Вашего позволения. Поручик Левицкий не только выругался — с размаху ударил по уху самого неторопливого. Увы! Мордобой в нашей армии — обычное явление. Под горячую руку попал приказной Донского казачьего полка Никифор Басакин. А он — Георгиевский кавалер, бежал из немецкого плена, во Франции награждён военной медалью, вернулся на родину, продолжал воевать с германцем. И вот такая патриоту «награда»! А удар-то по месту былого ранения. Казак не стерпел — с жалобой к полковнику Иванову. А тот разъяснил ехидно: «Через пересылку много разной сволочи проходит, со всеми не управиться». — «Тут нет сволочи», — выпалил казак. Приказали смутьяна посадить в карцер.

Андрей помрачнел. Княгиня поняла, что ему довелось знать карцер не понаслышке. А рассказчик вдруг улыбнулся, продолжил совсем с другой интонацией:

— Казаки за Басакина горой — отстояли, вернули в барак, бросили клич: «Шашки к бою!» Стали звать на подмогу. Многие присоединились.

— Странно: полиция всегда использовала казаков против забастовщиков…

— Так ведь со временем и казаки увидели, что их идол только сверху в позолоте: самодержавие прогнило, а оставаться волкодавами стало в тягость. — Сдерживая волнение, участник событий продолжил повествование: — С вооружённой охраной на пересылку явился полковник Иванов и начальник гомельского гарнизона капитан Смольский. «Ты будешь повешен», — пообещал полковник зачинщику Жорину. «Помирать один раз, а пока мы вас поучим», — смело ответил казак. Толпа стала теснить караул, в Иванова и Смольского полетели камни. Они бросились бежать, в спину Смольскому попал булыжник, он упал, выстрелил. Этот выстрел стал сигналом. Восставшие ворвались в караульное помещение, разгромили канцелярию, освободили арестованных с гауптвахты.

«Глухая вражда к офицерам всегда живёт в душе солдата. Это противостояние неизбежно», — подумала княгиня. Андрей с воодушевлением продолжил:

— Подпрапорщик Бондаренко вёл себя как опытный генерал: вытащил шашку, построил караульных, скомандовал: «Пли!» — один пересыльный упал, раненный в ногу. Толпа хлынула назад, восставшие успели захватить несколько винтовок, открыли ответный огонь. Однако на усмирение спешили уже верные части гарнизона — «инородцы».

— Так до конца и не понимаю, что это за племя такое — «инородцы».

— Силища немалая: три роты — от кавказцев из Дикой дивизии до туркмен, латышских стрелков и нанятых поляков, — с готовностью разъяснил Андрей. — К ним присоединился железнодорожный батальон, ратники 487-й Московской дружины, набранные среди мещан.

— Вы прямо летописец событий. Случайно, не собираетесь книгу писать?

Интонации Андрея вдруг стали очень сложными. Княгиня уловила в них и раздумья, и сожаления, и внутреннюю боль… Он продолжил:

— Вы о том, будут ли помнить наши имена? А Вы уверены, что потомки вообще захотят о нас знать: какими мы были, как храбро сражались, ради идеи не жалели жизни своей? — глухо произнёс Андрей и опустил голову, устыдившись повлажневших глаз.

Княгиня оторопела. Какой глубины они коснулись! Она поспешила «перевести стрелки» назад:

— Этот стихийный мятеж всё равно был обречён… на неуспех.

Княгиня произнесла это с такой рассудительной интонацией, будто её устами говорила вовсе не она, а История государства российского. Андрей сразу понял, что возражать бесполезно. Он даже не уверен был, стоило ли продолжать рассказ. Но княгиня, будто прочитав его мысли, сказала:

— Не сомневайтесь, я хочу всё услышать.

Во имя павших в этой неравной борьбе Андрей продолжил:

— Всех пересыльных выстроили во дворе. Полковник Иванов и его замы обходили строй, опознавали самых активных… Дисциплина на пересылке пошатнулась окончательно, многие солдаты стали появляться пьяными.

— Так ведь с начала войны — сухой закон.

— Дорогая Ирина Ивановна, напивались даже в окопах, а уж тем более в тылу! Найти спиртное — для военных смешная задача, — Андрей нервно махнул рукой. — Через четыре дня гарнизонное начальство направило полицию делать обыски. Но тут ненавистных городовых встретила толпа солдат: «Бей фараонов!» Полицейские забаррикадировались в доме на 1-й Госпитальной. Солдаты стали бить стёкла. Городовой… у него такая фамилия, не упомню.

— Бальцежак, — подсказала княгиня.

— Этот самый Жак выстрелил в воздух. Два раза. По