свои средства расходов по их содержанию, постановило благодарить Вашу Светлость за оказываемую помощь раненым и больным воинам и принять формируемый Вами лазарет под флаг Красного Креста».

В 1915 году гомельский дворец и госпитали, устроенные княгиней, дважды посетил император Николай II. Оба раза он отправил ей благодарственные телеграммы, текст одной из них и прочёл управляющий.

Тут в дверь постучала её секретарь, имевшая право беспокоить княгиню в случае безотлагательных посланий от важных особ; она зашла, но без подноса, на котором обычно приносила срочные депеши.

— Ирина Ивановна, прошу прощения, но… к Вам пожаловали…

— Я пока занята. Кто?

— Не могу знать. Лучше я Вам скажу тет-а-тет. Но, право, дело не терпит отлагательств.

Княгиня извинилась перед Михаилом Семёновичем:

— Видать, не судьба нам сегодня… Я потом сообщу, когда мы продолжим…

Глава 29

Проводив взглядом управляющего, уходившего с нескрываемым неудовольствием, Ирина Ивановна обеспокоенно спросила:

— Что за спешность? Ты же знаешь: неприлично отрывать от дел.

— Он говорит, что Ваш родственник.

— Родственник?! — удивлённый возглас княгини эхом взлетел под своды дворцовых покоев. — И кто же?! Не представился? Ну, проси.

— Так он не здесь. Он в Зимнем саду.

— И что он там делает? Странно…

— Так он ранен. Уж не знаю, право, послали бы за полицией, но он говорит, что родственник Ваш. Я его припрятала в Зимнем саду.

Выходя из дворца, Ирина Ивановна спохватилась, велела взять с собой переносную аптечку, которая была устроена для неё лично на случай, если кому-то понадобится помощь.

Здание Зимнего сада и рядом стоящую тридцати-двухметровую башню (в прошлом заводскую трубу сахарного завода) построили ещё в первой половине XIX века по указу Ивана Фёдоровича Паскевича на окраине княжеского парка. Со временем завод перевезли в Добруш.

А строение решено было сохранить, поскольку возвёл его известный польский архитектор Адам Идзковский, приглашённый для изменений облика дворца, согласно новым веяниям моды. В одном из цехов бывшего сахарного завода обустроили и открыли в 1877-м оранжерею, ставшую излюбленным местом отдыха Ирины Ивановны…

Он лежал, прислонившись к стене. Средних лет, черты лица княгиня плохо различала, да и небритый он был, с бородой и усами. Но она скорее почувствовала, чем увидела: облик благородный, глаза закрыты, видать, в забытьи. Служанка тронула его за плечо, потом затрясла — он застонал.

— Вы кто? — участливо спросила княгиня, недоумевая, кто перед ней. — Вы сказали, что мы родственники.

Раненый открыл глаза, глянул на пришедших, прошептал:

— Ирина Ивановна… простите… Пусть она уйдёт.

Княгиня подала знак служанке — та вышла за дверь. Раненый прошептал:

— Тяжело говорить. Мне бы рану перевязать… Не гневайтесь, я назвался Вашим родственником… Думаю: наши души родственны. Вы для народа много сделали. И я за него пострадал… Бежал из тюрьмы… Спасите…

— Вы сможете дойти до дворца? — обратилась к нему Ирина Ивановна, но ответа уже не услышала: раненый потерял сознание.

Княгиня позвала служанку:

— Настасья, срочно к Бруку, пусть Тихон свозит тебя, скажи: я велела. А доктору скажи: Ирина Ивановна просит прибыть срочно. С медикаментами. И никому ни слова. Живее!

Пока приехал Брук, она осмотрела рану: плечо кровоточило, но кость не была задета. Открыв саквояж, достала ножницы, обрезала одежду, обработала рану антисептиком, взяла марлю, перевязала. Раненый очнулся, попросил пить. Вода в оранжерее всегда имелась: для цветов — в бочке, для людей — в серебряном кувшине.

— Очень Вам благодарен, — раненый был бледен, но уже приободрился, попытался сесть.

— Не спешите: может, в Вас пуля застряла. Сейчас прибудет врач.

— Надеюсь, Вы не вызвали полицию? — настороженно спросил раненый.

— Я ещё в здравом уме и памяти.

— Вы и рану перевязали умело.

— Вам не кажется, что пора бы уже и представиться, молодой человек? — с лёгким раздражением упрекнула незваного гостя княгиня. — За родственника моего себя выдали, а я Вашего имени не знаю.

— Не такой уж я и молодой.

— Да Вы мне в сыновья годитесь.

Сказав это, Ирина Ивановна вдруг ощутила, что заботится об этом неизвестном мужчине не только потому, что беглеца этого надо выходить. Но и потому, что не раз думала: вот был бы у неё сын — смышлёным в мать, а смелостью — в отца… А неизвестно, где бы он сейчас был: на войне ли, в рядах вольнодумцев ли, последователей декабристов. И оказалась бы в его судьбе сестра милосердия?

— Я из тех, кто… участвовал в восстании на пересыльном пункте, — увидев, как княгиня вздрогнула, продолжил: — Не думаю, Ирина Ивановна, что Вам нужно знать моё имя. Будете много знать…

— Скоро состарюсь? Думаю, мне это уже не грозит.

Раненый поспешил оправдаться:

— Простите, я не то имел в виду. Лишние знания — лишние хлопоты. Зовите меня… как Вам удобно…

— Что ж, если Вы не против, то… Андреем.

— И, пожалуйста, без отчества, — поспешил наречённый именем Андрей опередить княгиню, не сомневаясь, что она предпочла бы привычную форму обращения.

— Это почему? — удивилась княгиня. — Отчество могли бы назвать истинное. Вы же не безродный. И, по-моему, из дворян.

Андрей закашлялся, попытавшись улыбнуться. Боль отрезвила его.

— Из дворян, говорите, — ирония осветила его лицо.

Он отвернулся, закрыл глаза, прикинул: «А впрочем, зачем скрывать? Мы же скоро расстанемся».

— Думаю, Вы не ошиблись, уважаемая Ирина Ивановна, — Андрей открыл глаза. — Если слово «дворянин» от слова «двор», то я из самых что ни на есть дворовых «дворян», — кисло улыбнулся.

Говорил он с трудом. Княгиня заволновалась:

— Вы бы помолчали. Сказывается кровопотеря.

— Бывало похуже. Ничего, не впервой. Вы очаровательны, — встрепенулся раненый. — Затрудняюсь даже предположить, сколько Вам лет.

— В двадцать лет я от комплиментов краснела — сейчас же, когда слышу лесть в свой адрес, то спрашиваю: что этому мужчине надобно?

— Приюта на пару дней: рану залечить.

— Вы циник, как я посмотрю.

— Что Вы, Ирина Ивановна, я просто очень открытый. Как прочитанная книга.

— Кстати, о книгах. Я лишилась своего главного библиотекаря, Эдуарда Романовича Якимовича. Побудьте у меня хотя бы с недельку библиотекарем. Это будет ваша плата за лечение.

Княгиня, предлагая это Андрею, думала только о том, как бы продлить его пребывание, задержать подле себя такого интересного собеседника.

Глава 30

Рана оказалась не опасной, но кровопотеря дала о себе знать: Андрей был слаб, подолгу спал. Как сказал осмотревший его Абрам Яковлевич Брук, медики не изобрели ничего более действенного, нежели бальзам природы — сон: самое сильное лекарство. Для хорошего сна заваривали чай из трав в Охотничьем домике, куда определила княгиня раненого.

С виду маленькая, но уютная,