эта ампирная двухэтажная постройка возведена была во времена графа Николая Румянцева, который почему-то невзлюбил великолепный дворец, построенный его отцом, и для своего пребывания в Гомеле поставил себе другой дом рядом с «храмом победоносца».

Но и Паскевичи использовали этот Охотничий домик как резиденцию для мужчин, когда они шумно собирались, чтобы предаться любимейшему развлечению дворянства. Планировка домика была простой и удобной, а помещения имели очень небольшие размеры.

Когда княгиня наведывалась в этот домик зимой, она присаживалась у камина, стоявшего сразу же за входной дверью в крошечном салоне, грелась и любовалась пляшущими языками пламени на сером мраморе.

Теперь в Охотничьем домике поместили Андрея. В эти дни она поднималась наверх, чтобы проведать о его здоровье, присаживалась в поставленное специально для неё кресло у кровати и порой просто смотрела на него, спящего.

А спал он помногу: от потери крови, от бессонниц и давней усталости…

Она уже знала: Андрей не из Гомеля. Проявив смекалку и недюжинную силу, ему и ещё нескольким товарищам удалось бежать из тюрьмы — как и договорились, в разные стороны. Но пуля конвоира настигла Андрея. Раненый отчаялся найти помощь во дворце у княгини: наслышан был в тюрьме, что она помогала кому-то из беглых.

Как он попал в придворцовый парк? Княгиня задала себе этот вопрос и тут же от него отмахнулась. Парк открывался для публики с платою за вход по двенадцать копеек в пользу вольно-пожарного общества. Маловероятно, что у беглого были с собой эти деньги. Но с его находчивостью, конечно, не составило труда проникнуть в парк. А конная полицейская стража для охраны Гомельского заповедного имения, которая когда-то состояла из тридцати человек, в связи с резким уменьшением средств на её содержание из казны княгини, была сильно сокращена…

Лишь спустя трое суток глаза беглеца посветлели, с лица исчезла бледность. И первый вопрос, какой он задал княгине, был:

— А почему «Андрей»? Это тайна?

— Вовсе нет. Андрей Болконский — слышали о таком романе графа Льва Николаевича Толстого, как «Война и мир»?

— Признаюсь, нет.

— А Толстого, надеюсь, знаете?

— Лично с ним не знаком. Роман «Война и мир» написал граф Толстой, слышал. Не читал. А Вы, конечно, читали.

— Не только. И перевела на французский и другие иностранные языки.

— Ну да, он же граф, а Вы — графиня…

Ирину Ивановну задела эта дерзость собеседника. Но она смогла побороть в себе вскипевшее возмущение, понимая, что у Андрея были основания для такого отношения к дворянам.

— А Вы революционер, борец за справедливость, а значит — борец со всеми теми, кто из дворянства?

— Как же Вы хорошо это сказали: «а значит». Отрадно, что сами это понимаете.

«Пожалуй, я поспешила с выводами касательно Андрея… Незваного, — подумала княгиня. — Хватит ли моего терпения выносить его колкости? И почему я предположила, что он из дворян?! Он не знаком даже с простыми правилами приличия!»

Ирина Ивановна встала и хотела было уйти, но её остановили его слова:

— Огорчил Вас. Да, я не читал «Войну и мир» графа Льва Толстого. Но позвольте спрошу: а Вы читали роман «Спартак» Джованьоли? «Записки из Мёртвого дома» Достоевского? Поэму Некрасова «Кому на Руси жить хорошо», особенно главу «Пир на весь мир», запрещённую цензурой? Эти книги перевернули моё нутро.

И хотя Ирина Ивановна уже вновь присела и вроде бы настроилась послушать, Андрей цитировать Некрасова не осмелился, но пылко продолжил:

— Многим я обязан и Писареву, Белинскому, Добролюбову. Ну о романе Чернышевского «Что делать?» Вы, конечно, наслышаны. Редкая вечеринка народовольцев, да и дворянства обходилась без споров и толков об этой книге.

— Читала. Действующие лица романа в противоречии с жизненной правдой, их отношения между собой грешат неестественностью…

— Согласен, но роман пробуждает уважение к людям. Это роман-идея, знамя, которое надо поднять, чтобы поднялся народ и перестал быть рабом!

Андрей сам удивился тому пафосу, с коим он восхвалял роман Чернышевского, смутился. Княгиню же эта эмоциональность восхитила. «Всё-таки в этом бунтаре течёт благородная кровь», — отметила она, но вслух сказала другое:

— Для меня достоинства романа «Что делать?» в том, что в нём женщины активно ведут борьбу за равноправие с мужчинами.

Почувствовав общие точки мироощущения, Андрей продолжил с большей горячностью:

— А Писарев! А очерки Глеба Успенского! Раньше мои устремления были неясными, похожими на предчувствия, теперь они превратились в чёткую программу. Моё серое бытиё окрасилось…

— Кровью. Ваше существование обагрилось кровью.

— Кровь вызывает у Вас дрожь? Но как Вы себе представляете борьбу без кровопролития?

Заданный вопрос не нуждался в ответе. Это понимали оба. Но наступившая тишина была такой вязкой, что стало трудно дышать. И Андрей решился рассказать:

— Простите, княгиня, но… Вы многого не знаете в жизни… Что такое «мешок» за решёткой? И не пытайтесь, не знаете.

Ирина Ивановна напряглась, а Андрей тем временем продолжил тихо, сбивчиво:

— Одиночка. Камера в тюрьме. Ты в ней — как в мешке… Первые пару дней проходят очень нервно. Потом ничем не занятый день кажется длиннее года… Заточение… Оно беспросветно… Давит беспомощность. В назначенный час подают пищу, как конюх вносит лошади сено в стойло. Вас ведут на прогулку, как лошадь на водопой, потом на допрос…

Высказавшись, Андрей исподлобья глянул на княгиню — лицо её будто окаменело, а сухонькие ручки впились в подлокотники кресла.

— Понимаю, многие женщины не выносят вида крови. Только как без кровопролития защищать отечество? У Вас же муж был военным, он Вам не рассказывал, сколько погибло в боях от его руки?

— Не забывайтесь, сударь! Защитники отечества — защитники наших семей! Это святое!

Княгиня вынуждена была повысить голос, встала, всем своим видом показывая, что желает прекратить разговор. Андрей сдержанно и мягко произнёс:

— Понимаю. Любая женщина, мать… Простите, у Вас нет детей…

— Материнские чувства живут в каждой женщине. Но не каждая может пожертвовать своим ребёнком. Пусть даже ради людей.

— Всем пример — жертва, принесённая Богородицей.

— Так всё-таки верите в Христа?! — удивилась княгиня.

— Безбожник ли я? Пока не знаю. Пока я между «да» и «нет». Думаете, это так легко? Чтоб революционером стать, надо многое изменить здесь и здесь, — Андрей показал на голову и сердце. — Без книг я так и остался бы желторотым птенцом. Книги помогли понять: хватит быть рабом! Но сложнее порвать с религией. Вот когда я совершил первый шаг к подвигу, когда мы поднялись на пересылке… Там нас уже много собралось. Там была сила!

О событиях на пересыльном пункте условились поговорить в следующий раз…

Глава 31