пересылке разнеслось: «Полицейские убили двух солдат!» И всё повторилось: арестованных освободили, канцелярию разгромили. Иванов вновь направил «инородцев», те стреляли. Мятежники — в ответ. Но силы-то неравны. До позднего вечера мятежников отлавливали по окрестностям. Во всей этой заварушке самое отрадное: мы были едины, поднялись не только казаки, но и солдаты, матросы…

«Едины? — размышляла княгиня. — Пожалуй, ещё нет. Ежели бы так, всё бы закончилось по-иному. А пока обошлось».

— Вы, конечно, знаете: зачинщики предстали перед военным судом, — Андрей заканчивал с заметной дрожью в голосе. — За первый бунт к расстрелу приговорили казаков Жорина, Кашинского, солдат Спиридонова и Цариченкова, балтийского матроса Архипова.

— Слышала, Басакина, с которого всё началось, приговорили к трём годам; его лишили и Георгиевского креста, и французской медали.

— А за выступление 26 октября приговорили к расстрелу унтер-офицера Букварёва, черноморского матроса Воронина, балтийского матроса Царегородцева и добровольца дворянина Георгия Римского-Корсакова. 17 декабря осуждённых расстреляли… А ведь у Жорина дома осталась жена, шестеро детей.

— И сможет ли вдова одна вырастить шестерых? В такое-то время! — Ирина Ивановна произнесла так сердечно, будто о родственниках. — Прискорбно, их может ждать смерть от голода. Это не мои суждения, но тоже так считаю и сочувствую.

Андрей был тронут: княгиня искренне сопереживает, глаза её увлажнились. Затем она вдруг выпрямилась, голос её обрёл чеканное спокойствие:

— Римский-Корсаков. Он ведь родственник того самого композитора.

— Да, Георгий — дворянин, я успел с ним познакомиться, славный малый. Из Орловского кадетского корпуса его исключили за конфликты с начальством: заступался за обиженных. Пошёл добровольцем на фронт, хотя был несовершеннолетним. Поступил вольноопределяющимся в уланский полк, потом…

— Я хорошо помню: прежде чем его перевели на пересыльный пункт, он в Гомеле был, в госпитале… Прекрасно играл на баяне.

— Видать, сказался талант отца.

— Говорите, кровь отца-композитора сказалась? В нём прежде всего сказалась дворянская кровь. Он мог подать прошение о помиловании. Мог, но не захотел.

— На смерть пошёл со всеми, потому как предательство для него страшнее было.

— Вы считаете, что не каждый дворянин способен на такой поступок? — Княгиня продолжила стоя: — Для каждого дворянина главное: «Есть Россия, есть государство, за которое я отвечаю!» Поэтому для дворян предательство — страшнее казни. Я прошу Вас, я требую: научитесь признавать, что дворяне — это прежде всего благородство, верность долгу, а не жестокость!

Княгиня прервала свою пылкую речь, но, видя, что Андрей собирается опять что-то возразить, добавила:

— Давайте хоть мы не будем ссориться. Все вокруг будто заражены какой-то инфлюэнцей мятежа!

Ирина Ивановна махнула рукой, присела. Андрей облегчённо вздохнул, решил ещё пошуршать газетами.

— А вот тут сообщают о втором выпуске военного займа 1916 года. На фронте подписка на заём идет успешно. Облигации будут погашены 1 октября 1926 года.

— Вы-то доживёте до этого срока. А вот мне уже не суждено, — пошутила княгиня, обрадовавшись, что назревавший конфликт всё же погас.

Андрей удивлённо посмотрел на неё:

— Вы это серьёзно? Я доживу?! Да стоит мне выйти за ворота Вашего имения — и мои дни сочтены.

— А Вы… не выходите.

Андрей увидел, что глаза Ирины Ивановны опять стали влажными, и он понял вдруг, что перед ним не княгиня, а просто очень одинокая женщина. И все её богатства только усиливают ощущение одиночества: всё можно купить. Только как и где заполучить того, кто не просто будет полуслепой женщине читать книги и газеты, кто будет не только вместе греться у камина?

Он встал, сделал несколько шагов, но не решился подойти: её боль была слишком велика, чтобы обнять её. Это всё равно как невозможно обнять ночное небо — на него можно только смотреть… И глядя на неё, отвернувшуюся куда-то в окно, он всё же сказал тихо, чуть слышно:

— Ирина Ивановна, дорогая, а кто же революцию будет делать?

Глава 32

— Хлеб наш насущный даждь нам днесь. И ныне, и присно, и во веки веков. Аминь!

Закончив «Отче наш», все притихли. В звенящей тишине послышались шаги… Странные — шелестящие. Кто-то шёл, едва касаясь пола…

«Неужели здесь обитают привидения?» — предположила Ксения Александровна Мельникова.

«Какая удивительная акустика дворца: малейший шорох превращается в таинственный звук», — подумал архитектор Станислав Данилович Шабуневский, её супруг.

«Фея!» — успела обрадоваться пятилетняя Леночка, их дочь.

— Ну вот, опять ветер гуляет: окно открылось в галерее. Надо бы починить, — с лёгкой укоризной произнесла Ирина Ивановна.

Михаил Иванович Долгов, верно служивший в гомельской усадьбе Паскевичей на протяжении тридцати пяти лет, который до этого сидел, о чём-то задумавшись, встрепенулся, заспешил запереть окно и виновато произнёс:

— Простите, Ваша Светлость.

Леночка вздохнула разочарованно: «Жаль, но феи здесь не живут». С нескрываемым любопытством она рассматривала портреты на стенах. Искрился хрусталь в люстрах и бокалах, таинственно мерцали золочёные подсвечники и канделябры, ожили и засверкали позолотой и каминные часы.

Станиславу Даниловичу не раз доводилось бывать в этих покоях ранее, но при вечернем освещении всё это великолепие выглядело иначе. Стали вдруг загадочными скульптуры героев Античности, эпох Возрождения, Просвещения. Вкупе с часами они выглядели как стражники Времени. Но, освещённые тёплым пламенем многочисленных свечей, приветливо улыбались даже портреты. И Ирина Ивановна Паскевич будто оживший портрет, в чёрном бархатном платье с белыми кружевами.

И всё же не она в этот вечер была центром интереса, а «Андрей Николаевич — сын её давней знакомой из Петербурга». Именно так представила княгиня своим гостям того, с кем она общалась вот уже две недели.

Война многое поменяла, упростила общение, убрала лишнюю щепетильность. И всё же взрослые испытывали некое напряжение, причин которому было множество. Более всего — присутствие незнакомого мужчины, одетого просто, но со вкусом.

Неловкость испытывал и Андрей Николаевич — он скромно сидел за общим столом, но в стороне, и смотрел на пламя свечи.

Только малышка Леночка была беззаботна и весела — всё её радовало — и нарядная ёлка, и пирог на праздничном столе, и бронзовые ангелочки, которые вздымали к звёздам зажжённые свечи и улыбались ей.

Тиканье часов стало таким громким, что создалось ощущение, будто никого нет. Есть только всевластное Время, которое напоминает: «Как я решу — так и будет. А вы все там, внизу, у подножия. Прикоснуться к Вечности — вот и всё ваше счастье».

Княгиня поспешила снять напряжение:

— Дети мои, давайте-ка вспомним всё лучшее, что было в уходящем году, чтобы потом это повторилось в году наступающем.

Опять стали слышны шаги… Служанка появилась с шампанским в серебряном ведёрке со льдом. Ирина Ивановна, поняв, что никто не