ты. И о тебе, и о детях-сиротах я заботилась неистово, потому что… своих не было. Увы, Бог не дал мне такого счастья.

Признание княгини было подобно нежданной грозе, которая сверкнула молнией не там, за окном, а здесь, в этой комнатке. Вспышка исчезла, остался только запах горькой гари… Брук припал к коленям княгини, зашептал молитвенно:

— Но разве Вам самой не радостно, когда под Рождество и в новогодние праздники гомельские детишки получают от княгини Ирины подарок? И потом: Вы же откликаетесь на горе вообще любого. Сколько Вами обогрето нищих и сирот, больных и слабых!

— Грешна я, Абраша, грешна, — княгиня произнесла это с таким надрывом, что Брук понял: это исповедь сердца. — Не бескорыстно это всё делаю. И престарелым, и больным, и бесприданницам помогаю из-за неустроенности своей жизни…

— Вы к чему это клоните, дорогая, хотите заявить о своём одиночестве? — Брук встал и решил вмешаться, изменить настроение исповеди. — Позвольте напомнить, княгинюшка, сколь много Вы творили для города добрых дел, занимаясь устройством всех обездоленных. Вы же вместе с супругом Вашим на всю Российскую империю прославились меценатством, благими деяниями! Заботясь о счастье других, разве мы не находим и своё собственное?

Нельзя давать право нюни распускать: человек от этого слабее становится. Хорошо понимая это, Брук продолжил, добавив интонации строгость и осуждение:

— Одиночество?! Это ещё не самое мерзкое. Самое скверное — сидеть сложа руки. Вы же бездельем никогда не отличались. Одиночество? Я вообще знаю в истории человечества только одного человека, который был одинок по-настоящему. Очень одинок. Беспросветно. Но недолго. Кстати, Вы его тоже знаете.

— Это кто же?

— Напомнить? Адам. Библейский Адам. Одиночество так допекло его, что он поставил перед Господом вопрос ребром.

Увидев, что княгиня опять улыбнулась, Брук весело произнёс:

— Ну вот, дорогая Ирина Ивановна, я не стал выписывать Вам рецепт, а просто принёс лекарство на дом. Ведь ещё две тысячи лет назад Гиппократ считал смех лечебным средством.

Княгиня посмотрела на Брука, будто впервые его увидела:

— Абраша, ты… Когда ты успел таким мудрым стать?

Брук встал, чувствуя, что на сегодня всё сказано, что пора уходить. Иначе воспоминание об этом вечере превратится в некую сумятицу из осколков рваных фраз, от которых уже ничего не останется. А надобно. Потому что они говорили сегодня не только друг с другом, но и с небесами… И уже у самой двери остановился, обернулся и вместо прощания произнёс:

— Не зная себе равного, и Бог, наверное, бесконечно одинок…

Глава 34

— Дай-ка мне газетёнку эту на самокрутки.

В одной из подворотен, недалеко от городской думы, скрутили козьи ножки, набили их табаком и жадно затягивали свои цигарки трое рабочих. Сизый дымок вырывался из их ноздрей и не спеша поднимался вверх, окутывая едкой горечью.

— Васёк, вот ты газетки почитываешь, скажи-доложи, чё про чё там пишут?

— Много чего, — грамотный Василий, самый молодой из них, статный, в картузе с лаковым козырьком, из-под которого торчал смоляной чуб, поспешил достать из кармана замусоленную и изрядно потрёпанную даже не газету, а её кусок.

— Да ты так сказывай, — нетерпеливый Флор ткнул его кулачищем в грудь, выпустив из себя, как паровоз, изрядную порцию дыма.

— Тут вот о том, что царица-немка — шпионка и все планы русского командования выдаёт своим немецким родственничкам. А страной правит вместо царя конокрад и распутник Гришка Распутин.

— Чё? То мы ужо слыхали, — вмешался низкорослый, а оттого и задиристый Илья в кубанке набекрень. — А ну-ка, за какое число газетёнка?

Они развернули, стали искать дату, с трудом, но нашли, захохотали.

— Эх, и я теперича узрел, еловая моя башка! — Васёк снял фраерский картуз и стукнул ладонью себя по лбу. — Ей жа больше года!

— Это уже не новости, а старости. Дай-ка сюды, на самокрутки сгодится, — Флор выхватил огрызок газеты и засунул его за отворот своей шапки-ушанки. — Ты не смущай людей энтой плесенью, грамотей стоеросовый.

— Не могёт быть, — с этими словами Василь стал ощупывать свои карманы. — Ага, вот! Не ту я газетёнку показал, — и он вытащил непонятно откуда сложенную гармошкой другую, стал ею размахивать. — Да вот же она, новёхонькая!

— Ух ты, толстенная! Читать — не перечитать! — присвистнул Егор.

— Новая? Так сказывай, чё там прописано? — толкнул Флор грамотея в бок.

Дня не проходило, чтобы Василий не читал газет. Ему неважно было, старые они или новые. Чтение приносило радость. Это ж какое чудо: закорючки складывались в слова, а слова — в новости. Флор и Егор хоть над ним и подтрунивали, но в глубине души уважали его.

— Только, чур, не смеяться! — Василь набрал побольше воздуха, но… так и не решился сказать сразу. Начал издалека: — За границей бабы, по-ихнему мамзели, вот уже лет пять как устроили себе праздник — Международный женский день называется. Ну и наши столичные барышни, феминистками их прозвали, переняли этот обычай: собираются 8 марта — ну и…

— Пошли гулять! Им только дай волю! Живо штаны на себя напялят.

— Не-а, они выступили за равноправие в юбке. Питерские бабы решили 23 февраля, а по новому-то стилю 8 марта, выйти… Нечего ухмыляться! — Василь повысил голос: — Не до гульбищ! Голодные бабы с детьми вышли на улицы хлеба требовать! И давай митинговать, крушить трамваи, громить магазины. И шли они на солдат смелее, нежели мужики! Хватались за винтовки, кричали: «Бросайте ружья!» — рассказчик вошёл в азарт и так пересказывал прочитанное, будто был там и всё видел своими глазами.

— Толпа баб? Чудно! — хмыкнул Егор.

— Голод не тётка. И не на такое баба пойдёт, коли у неё кагал детей. А кормить нечем. Терпение у народа тю-тю…

— Это ж у царя под носом! — оборвал Илью Василь. — Вы кумекайте: это ж столица!

— Тут попахивает революцией, — оглянувшись по сторонам, Флор перешёл на шёпот.

— И чё, вот такие беспорядки бабы чинили без мужиков? — хмыкнул было Егор.

— Отчего ж без мужиков! Ясен пень, к ним примкнули рабочие! А к ним интеллигенция, студенты, служащие, ремесленники, — уверенно ответил Василий.

— А где были большевики с Лениным? — не унимался Егор. — Ты ж сам сказывал, они давно настроены супротив царя.

— Слыхал, ихняя партия в подполье, — с видом знатока высказался Флор.

— Да и я слыхал, не вчера родился, хоть ещё и не женился, — огрызнулся Васёк. — Какой-никакой опыт имеется. Отец у меня хоть не из трусливых, однако ж матуля побойчее будет…

— Да кто ж не знает твою мать! Авдотье только бы штаны надеть, — заржал Илья.

— Она у нас в семье верховодит.