— А Емеля Пугачёв? Он даже наведывался в Гомель. Али забыли?

— Значит, они были не христиане! — воскликнул священнослужитель, сорвавшись на фальцет. — Либо в этих бунтовщиков вселился дьявол, который есть духовный кормчий всех революций!

Пламенную речь Константина Леплинского трудно было погасить, хотя все понимали, что сейчас не эмоции нужны, а разумные предложения.

— Вспомните, как отзывался о революции 1905 года всероссийский пастырь батюшка Иоанн Кронштадтский, — продолжил святой отец.

— Это по благословению которого возвели Полесский храм?

— Да, на его пожертвования и на средства железнодорожников возвели храм, где и сейчас, как и в других гомельских храмах, службы проходят.

5 (18) марта 1917 года Синод распорядился в церквях Петроградской епархии «отныне не провозглашать» многие лета царствующему дому. На следующий день Синод постановил отслужить во всех церквях империи молебны с провозглашением многие лета «Богохранимой державе Российской и благоверному Временному правительству ея».

— Напомню вам слова обличения Иоанна Кронштадтского, сказанные о революции 1905 года: «Россия превратилась в сумасшедший дом!»

Выступавший в городской думе святой отец замер, стал блуждать глазами поверх голов, потом простёр руку, продолжил:

— Недалёко то время, когда… Вижу! Как есть вижу! И во снах вижу пророческих, и сейчас… Горят усадьбы помещиков, пламя пожирает вековые постройки… Крестьяне пьянствуют и веселятся на пожарищах! О, ужас! Оскверняют храмы! Летят кресты с куполов, колокола разбиваются о землю, сжигаются иконы!

— Такие бесчинства видны только в сёлах? — робко спросил дрогнувшим голосом кто-то из членов думы.

Леплинский закрыл глаза, поводил как бы на ощупь вокруг руками — только тогда, будто осязая, смог увидеть будущее, обречённо произнёс:

— Увы, братья мои, вижу… Вижу и беснование фабричной молодёжи в городе. Пьянство! Убийства! Поджоги! Воровство! Разбой! Крушение храмов! Вижу отвержение Бога! О, горько мне, горько!

Городской голова Домбровский, собравшись с духом, не так грозно и чётко, как бывало раньше, но всё же внятно завершил заседание:

— И всё ж таки я думаю: Бог будет нужен всегда. Потому что Бог — это надежда, а надежда сильнее и светлее разума. Господа! Мы обозначили вопросы, на которые не в состоянии дать ответы. Гомель — всего-то уездный город Могилёвской губернии. Следует подождать директив — вот после этого наметим меры и пути их решения. Недолго уже. Всего-то каких-нибудь несколько дней. Давайте наберёмся терпения, чтобы достойно встретить развитие событий…

Глава 37

— А не пора ли нам во дворец наведаться?

С заходом солнца птицы умолкали, а митинги не заканчивались — толпа разбивалась и кучковалась по подворотням. И здесь те, у кого не хватало смелости вылезти на трибуну, враз становились отважными. Особенно после чарки-другой.

— Это про какой такой дворец ты гутаришь, Гаврила?

— Ну тот, что покамест князьёв Паскевичей, а завтра будет пролетарским. Слыхал, в соседних сёлах помещиков уже турнули.

— Мал сучок, а зацепит, так потом не залижешь. Да ты, Гаврила, не серчай. Разве ж ты виноват, что братаны твои все, как один, тополя высоченные, а ты — кустик квёлый…

— Кустик, но ягодный, — хихикнул верзила Лёха.

— Потому как он ни в мать, ни в отца, а в проезжего молодца, — добавил огоньку в дружный хохот острый на язык Петюня.

Гаврила хотел было сорваться и скрыться от обидчиков. Да его попридержал Никита:

— Ну, хватит вам, нахальники пустоголовые. Ведь Гаврила дело стругает. Погодь, придёт час. Это нонче он из подмастерьев не вылазит, а при новой-то власти могёт из грязи — да скок в князи. Башка-то варит. Вот будет он в городской думе, попробуйте тогда попасть к нему. Низко кланяться придётся — куда только и рост ваш денется.

— Так шо, пойдём на дворец, или как, Гаврила?

— Ну отчего вдруг счас? У нас ни винтовок, ни патронов.

— Ага, а то княгиня с ружьём как выйдет да как стрельнёт!

Все сразу себе представили эту развесёлую картину — смех эхом вырвался из подворотни. Горожане, отвыкшие от шуток, проходя мимо, стали заглядывать: какая там причина для весёлости?

— Кругом — смута, неизвестно, что завтра будет, а кому-то всё нипочём, — возмутилась дама в серой шляпке с чёрной вуалью.

— Вот уж у кого-то действительно царя в голове нет, — поддержал её идущий рядом солидный господин в ратиновом пальто.

— У них царя в голове никогда и не было…

И почтенная парочка прошла мимо веселящихся попусту. И невдомёк им было, что здесь, в подворотне, обсуждается план исторического события, о котором их дети будут потом читать в учебниках.

— Вот вы зря шуткуете. С оружием надо идти, чтоб показать: мы новая власть, у нас сила. И потом. Вот двинем мы сейчас — ты, да я, да мы с тобой, — так это разбой. А вот когда общаком, так это… — Гаврила набрал воздуха в лёгкие и решился, произнёс заученное: — Экс-про-при-а-ци-я.

— Чё-чё?

— Вот говорю ж вам: быть Гавриле в думе!

— Да чего там его захватывать, энтот дворец? Старуха там с прислугой — и только!

Эта реплика придала решительности толпе рабочих и железнодорожников, солдат и крестьян, большевиков и эсеров, бундовцев и анархистов, меньшевиков и кадетов, которые были настроены заполучить усадьбу в собственность новой власти. Тем самым всем показать, кто в городе хозяин.

Глава 38

Плотная масса подступила ко дворцу. Из левого флигеля показался тёмный силуэт — фигура дворецкого. Недовольным скрипучим голосом, похожим на звук давно не смазанных петель, он пробурчал:

— И чего стучаться-то? Давно никто не пользуется парадным входом.

Утро сбрасывало остатки серой влажной дремоты. Сизые деревья переплетались кронами, укрывали старинную дворянскую усадьбу. Толпа перетекла к говорящему, замерла.

— И как доложить прикажете? Кто пожаловал? Что вас так много-то?

— Новая власть пришла! — с грозным видом подался вперёд Поликарп Севрук.

— А, новая власть… Княгиня ждёт вас. Проходите. Может, не все сразу: тесновато будет. Натопчете — убирай за вами потом.

— А мы все хотим зайти! — выкрикнул кто-то из дальних рядов.

Сунулись, заполонили весь нижний этаж, убедились, что действительно места для такой оравы здесь не предусмотрено. А идти дальше некуда: лестница. По ней и спускалась пожилая сухонькая женщина, опираясь на перила, — спокойно, будто просто встречала управляющего. Строгий вид, ни тени улыбки. И только когда она оказалась на одной из нижних ступенек, стало заметно, что лицо у неё спокойное, но руки… левая цепко ухватилась за перила ажурной лестницы, правая явно дрожала.

— Я ждала вас, — произнесла княгиня едва слышно. Но затем с каждым словом голос наполнялся силой, на какую только была способна эта хрупкая женщина в преклонном возрасте. — Не