свежие тюльпаны — белые, розовые, фиолетовые, — и телефон зазвонил, когда я поправляла самый высокий стебель.

— Розочка, — голос свекрови был тихим, но я сразу услышала в нем то, что называла «материнской тревогой». — Ты не спишь?

— Доброе утро, Анна Петровна, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Что случилось?

— Леша вчера… ты знаешь?

Я замерла. Тюльпан в руке дрогнул, и несколько капель воды упали на прилавок.

— Знаю, — сказала я. — Он мне рассказал.

— Он в порядке? Он не говорит, но я слышу, что он… — она запнулась, и я поняла, что она плачет. — Он никогда не был таким. Он всегда был тихим, спокойным. Я не знала, что в нем это есть.

— В нем есть не только это, — сказала я. — В нем есть многое. Он хороший.

— Я знаю, — голос Анны Петровны стал тверже. — Я всегда знала. Просто… Игорь всегда был громче. Он занимал все пространство. А Леша… Леша был в тени. И я виновата в этом. Я не смотрела на него так, как надо. Я не видела, что он чувствует. Я не знала, что он любит тебя.

Я молчала. Я не знала, что ответить. Виновата ли она? Может быть. Но я тоже была виновата. Я тоже не смотрела. Я тоже не видела.

— Роза, — продолжала Анна Петровна. — Присмотри за ним сегодня. Он не скажет, если ему больно. Он никогда не говорит. Он терпит.

— Я приеду, — сказала я. — Я сейчас закрою мастерскую и приеду.

— Спасибо, — сказала она. — И еще… Роза, я хочу, чтобы ты знала. Я всегда считала тебя своей дочерью. И я буду рада, если вы с Лешей… если вы будете вместе. Не как невестка. Как… как человек, который делает моего сына счастливым. Я никогда не видела его таким счастливым.

Я закрыла глаза. Слезы подступили к горлу, но я сдержалась.

— Я тоже его люблю, — сказала я. Впервые я сказала это вслух не Алексею, а кому-то другому. И почувствовала, как эти слова становятся реальнее, тяжелее, важнее.

— Я знаю, — сказала Анна Петровна. — Я видела. Когда ты смотришь на него, ты смотришь иначе, чем смотрела на Игоря. С Игорем ты смотрела с надеждой. На него — с верой. Это другое.

Мы попрощались. Я положила телефон и посмотрела на тюльпаны. Они стояли ровно, красиво, как будто ничего не случилось. Но мир вокруг меня изменился. В нем появилось что-то новое, что-то, чему я не могла дать имя, но что чувствовала каждой клеткой.

Я закрыла мастерскую, повесила табличку «Закрыто по семейным обстоятельствам». Семейным. Я написала это не думая, а потом посмотрела на слово и поняла, что оно уже не кажется мне чужим.

Я взяла такси до его дома. По дороге зашла в аптеку — купила бинты, мазь, пластыри. Потом зашла в пекарню, взяла свежего хлеба, сыра, фруктов. Я не знала, завтракал ли он сегодня, но догадывалась, что нет.

Квартира находилась на последнем этаже старого дома. Я поднялась на лифте, постучала. Тишина. Я постучала снова.

— Алексей, это я. Открой.

Щелкнул замок, дверь открылась. Он стоял на пороге, и я увидела его таким, каким не видела никогда. Не тем спокойным, уверенным архитектором, который чертит планы и знает, как сделать мир красивее. Не тем терпеливым мужчиной, который ждал семь лет и не терял надежды. Он был просто человеком. Уставшим, растерянным, с разбитой рукой и красными глазами, как будто он не спал всю ночь.

— Роза, — сказал он. — Ты не должна была…

— Замолчи, — сказала я. — Я пришла. Не выгоняй меня.

Он отступил, пропуская меня. Я вошла и огляделась. Квартира была в том же порядке, что и в прошлый раз, но я чувствовала, что он не спал. Диван был смят, на столике стояла остывшая чашка чая, на полу — развернутый чертеж. Я подошла, посмотрела. Это был план моей мастерской. Аккуратные линии, размеры, пометки на полях. Он работал над ним ночью. После того как ударил брата. После того как сказал, что его семья — это я. Он сидел и чертил план моего будущего.

— Ты работал? — спросила я.

— Не мог уснуть, — сказал он. — Думал.

— О чем?

— О тебе. О нем. О том, что я сделал. О том, что я не должен был этого делать.

Я подошла к нему, взяла его здоровую руку.

— Сядь, — сказала я. — Дай посмотреть.

Он сел на диван, я села рядом, взяла его разбитую руку. Платок, которым я перевязала ее вчера, пропитался кровью и стал жестким. Я осторожно размотала его. Костяшки были сбиты, на пальцах — ссадины, кожа лоснилась от мази, которую он, видимо, пытался нанести сам и сделал это кое-как.

— Ты не обработал нормально, — сказала я.

— Не мог. Левой рукой неудобно.

— Надо было позвонить мне.

— Я не хотел, чтобы ты видела.

— Что?

— Меня таким. Злым. Жестоким.

Я подняла глаза. Он смотрел на меня, и в его взгляде было что-то, чего я раньше не видела. Не нежность, не терпение, не любовь — хотя все это тоже было. Страх. Настоящий, глубокий страх. Он боялся, что я увижу в нем Игоря. Он боялся, что я отвернусь.

— Ты не жестокий, — сказала я.

— Я ударил его. Я хотел сделать больно. Я хотел, чтобы он страдал. Это жестокость.

— Это гнев. У тебя есть право на гнев. Он оскорбил меня. Он назвал меня… — Я не могла повторить это слово. Оно застревало в горле. — Он пришел и хотел разрушить то, что мы строим. У тебя есть право защищать.

— Я мог бы сказать словами.

— Ты говорил. Он не слышал. Он никогда не слышал.

Я открыла аптечку, достала перекись водорода. Он поморщился, когда я начала обрабатывать ссадины, но не отдернул руку.

— Ты боишься, что я посмотрю на тебя и увижу его, — сказала я. — Да?

Он молчал. Я смотрела на его лицо — бледное, напряженное, с темными кругами под глазами.

— Я не вижу его, — сказала я. — Я вижу тебя. Человека, который ждал меня семь лет. Который искал год. Который переехал в мой город, чтобы быть рядом. Который строит для меня мастерскую. Который ударил брата, защищая меня, и теперь боится, что я его разлюблю.

— Я боюсь, — сказал он. — Я боюсь больше, чем когда-либо.

— Чего?

— Что ты уйдешь. Что ты решишь, что я такой же. Что ты не захочешь иметь ничего общего с нашей семьей. С ним. Со мной.

Я отложила вату, взяла его лицо в ладони.

— Посмотри на меня, — сказала я. — Я здесь. Я не ушла. Я