Я не тот, кто считает, что любовь — это право собственности. Я не тот, кто разрушает семью, а потом приходит и требует, чтобы его простили.

Я замолчал. В баре было тихо. Я слышал свое дыхание, его дыхание, тиканье часов на стене.

— Уезжай, — сказал я. — Уезжай и не возвращайся. Не трогай ее. Не трогай мать. Не трогай меня. Мы не семья. Мы никогда не были семьей. Потому что семья — это не кровь. Семья — это те, кто любит. Кто защищает. Кто не предает. Ты никогда не был моей семьей. И она тебе не семья. Она тебе не жена. Она тебе никто. Уезжай.

Он смотрел на меня долго. Я видел, как в его глазах что-то меняется — гнев, унижение, что-то еще, что я не мог определить. Потом он усмехнулся — той усмешкой, которую я ненавидел с детства.

— Ладно, — сказал он. — Забирай. Она мне не нужна. Никогда не была нужна. Просто обидно было, что ты забрал. Но если тебе так надо — бери. Мне не жалко.

Он взял куртку, достал бумажник, бросил на стол деньги. На меня он не смотрел.

— Передай маме, что я уехал. И что я не вернусь, пока она не перестанет выбирать тебя.

Он вышел. Дверь хлопнула, и в баре стало тихо. Я стоял посреди разбитого стакана, опрокинутого стула, крови на полу, и чувствовал, как дрожат мои руки.

Я сделал это. Я ударил брата. Я сказал ему все, что копилось годами. Я разорвал ту связь, которая держала нас тридцать лет. И я не чувствовал ничего, кроме пустоты. И страха.

Потому что я ударил его. Потому что я не сдержался. Потому что в этом я был похож на него.

Я не помню, как вышел из бара. Не помню, как дошел до набережной. Помню только, как сел на скамейку, ту самую, где мы сидели с Розой, и уставился на море. Оно было черным, тяжелым, бесконечным. Волны набегали на берег и отступали, и в этом движении было что-то успокаивающее.

Я смотрел на воду и думал о том, что сделал. Я ударил брата. Я, который всегда был тихим, спокойным, сдержанным. Я, который считал, что насилие — это последнее, что может решить проблему. Я ударил его. Потому что не смог сдержаться. Потому что он сказал «объедки». Потому что он посмел назвать ее так. Потому что в нем было все то, что я ненавидел, и я хотел уничтожить это.

И я уничтожил. Но уничтожил ли я что-то в себе?

Я посмотрел на свою руку. Костяшки были сбиты, на пальцах — кровь. Не только его. Моя тоже. Я ударил так сильно, что разбил себе руку.

Я сидел на скамейке, смотрел на разбитые костяшки и думал о том, что Роза увидит это. Она спросит, что случилось. Я скажу правду. И она поймет, что я — не тот спокойный, безопасный человек, за которого она меня принимала. Что во мне есть агрессия. Что я могу ударить. Что я, может быть, не так далек от Игоря, как ей хотелось бы верить.

Я достал телефон. Она прислала сообщение: «Ты где?».

Я ответил: «На набережной. Можешь прийти?».

Через десять минут она была здесь. Шла быстро, тревожно оглядываясь. Увидела меня, села рядом, взяла мою руку.

— Твоя рука, — сказала она. — Ты ударил его?

— Да.

Она молчала. Я не смотрел на нее. Я смотрел на море.

— Он сказал, что ты подбираешь его объекдки, — сказал я. — Я не сдержался.

— Ты не должен был.

— Я знаю.

— Не должен был из-за себя, — сказала она. — Не из-за него. Он не стоит того, чтобы ты становился таким.

Я повернулся к ней. Она смотрела на меня, и в ее глазах не было страха. Не было осуждения. Было что-то другое. Понимание?

— Ты не боишься меня? — спросил я. — После того, что я сделал?

— Ты защищал меня, — сказала она. — Не себя. Меня.

— Я ударил человека. Я мог бы сделать ему больно. Сильно.

— Ты сделал ему больно. Но ты остановился. Ты не стал добивать. Ты сказал то, что должен был сказать, и ушел. Это не делает тебя похожим на него.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что он бы не остановился, — сказала она. — Он бы продолжал. Он бы бил, пока не сломал. Он всегда так делал — не кулаками, словами. Но суть та же. А ты остановился.

Я смотрел на нее. На ее лицо, освещенное фонарями. На ее глаза, в которых не было страха. На ее руки, которые держали мою разбитую ладонь.

— Я боялся, что ты посмотришь на меня и увидишь его, — сказал я.

— Я вижу тебя, — сказала она. — Только тебя.

Она достала из кармана платок, начала аккуратно вытирать кровь с моих пальцев. Движения были осторожными, нежными, как будто я был чем-то хрупким.

— Мне жаль, что я усомнилась, — сказала она. — Когда он пришел, я испугалась. Я испугалась, что он прав. Что ты играешь. Что я для тебя — просто способ доказать что-то. Я должна была верить тебе. Ты заслужил мое доверие.

— Ты не обязана верить мне, — сказал я. — Твой опыт учил тебя не верить. Это нормально.

— Я хочу верить, — сказала она. — Я учусь.

Она перевязала мою руку платком. Получилось криво, но я чувствовал тепло ее пальцев, и это было важнее, чем правильная повязка.

— Что теперь? — спросила она.

— Он уехал. Сказал, что не вернется, пока мать не перестанет выбирать меня.

— А ты? Ты вернешься? В свою семью?

Я посмотрел на нее. На ее лицо, на котором была тревога и надежда.

— Моя семья — это ты, — сказал я. — Если ты захочешь.

Она смотрела на меня долго. Потом улыбнулась — той улыбкой, которая была только для меня. Тихой, светлой, немного удивленной.

— Я хочу, — сказала она. — Я очень хочу.

Она прижалась ко мне, и я обнял ее здоровой рукой. Она пахла цветами и морем, и я чувствовал, как пустота внутри меня заполняется. Не полностью — шрамы останутся навсегда. Но достаточно, чтобы дышать.

— Ты не похож на него, — сказала она в мое плечо. — Ты никогда не был похож.

— Я боялся, что стану.

— Не станешь. Ты другой. Ты — тот, кто искал меня год. Тот, кто ждал семь лет. Тот, кто ударил брата, защищая меня, но пожалел об этом. Тот, кто боится быть похожим на него. Это и есть главное отличие. Он никогда не боялся быть собой.

Я сжал ее крепче. Волны