спокойного безмолвия. Наверное, я привыкла к нему и привязалась к мужчине больше, чем сама планировала.

Влад уже успел дойти до двери, и даже за ручку взялся, собираясь выйти из квартиры. А я послушно поплелась за ним. Надеялась, что сам догадается, почувствует и передумает уходить. Но нет, моим надеждам сбыться не случилось.

— Зачем? — спрашивает Влад тихо.

— Потому, что я так хочу.

Мои слова повисли напряжением между нами. Ну же, пожалуйста, соглашайся. Не знаю зачем, не понимаю, почему. Да и разве это важно? Я просто хочу знать, что ты рядом, ощущать твое присутствие. Даже, если все это, — иллюзия близости. Мне так надо. Очень.

Я жду, что он сейчас развернется и уйдет. И потом, даже если он будет в соседней квартире, мужчина все равно будет невероятно далеко от меня. Будто в соседней галактике. Мне хочется цепляться за него, даже умолять. Черт, да я даже на плетку согласна. И да, я ужасно напугана болезнью сына. Мне нужна точка опоры, сильное плечо, хоть какое-то плечо. Вот такая я слабачка и истеричка.

— Пожалуйста, — шепчу, глядя мужчине прямо в глаза.

Холод голубых глаз изучающе прошелся по моему лицу, остановился на губах, потом пополз выше и замер на глазах. Не знаю, что он видит в моем взгляде сейчас, что угадывает, читает ли мысли? — все это не важно больше. Я просто хочу, чтобы он остался. Эгоистично и по-детски наивно верю в то, что, когда этот мужчина рядом, со мной и сыном не может случиться ничего плохого. Он — как скала, как каменная стена, способная защитить от чего угодно. И мне хочется спрятаться за ним, прижаться к крепкому телу, чтобы не думать, хотя бы на один вечер забыть, что я одна.

— Хорошо, — неожиданно соглашается он.

Глава 30

Влад

Я остался ночевать в ее квартире.

Сам не верю, но это так. На диване в гостиной, в спальню не пригласила. Оно и понятно, ребенок не в курсе наших отношений. И Нина не собирается посвящать мелкого. Наверное, так правильно. Но, все равно, в груди что-то противно царапнуло от мимолетной мысли, — может, она стесняется наших отношений? Тянется ко мне и боится. Я сам выстроил между нами стену, сам хотел не привязываться, и ей запретил любые чувства ко мне. Только сегодня, и уже не впервые, я вижу в ее глазах этот блеск. И слишком хорошо знаю, что он означает. Точно так же сияли когда-то глаза моего прошлого счастья, которое я не смог уберечь.

Хороший парень, ее сын. Пообещал мне, что будет выполнять все предписания и быстро выздоровеет, чтобы не расстраивать маму. Смышленый. И мать любит.

Сын.

Когда-то и у меня был сын.

Когда-то у меня была семья. И в доме пахло жизнью и счастьем. Почти как в этой квартире. Теплом и уютом.

Ночью мне снова снится Лина. Ее потухшие глаза и тихий шепот: «Прости». Кто извиняется, — она или я, — этого не понять. Но вокруг опять зыбкий густой туман, опять вдалеке слышен крик и визг шин. Мои руки в крови, ее так много, она пачкает рубашку, въедается в кожу.

Выбираюсь из побитой машины и с трудом, хватаясь за металл капота, иду к двери соседнего, пассажирского кресла. Мне нужно открыть эту чертову дверь, нужно ее спасти. Но почему-то женщины там нет. А вместо Лины, я достаю тело своего маленького сына.

Просыпаюсь в холодном поту, меня трясет, зуб на зуб не попадает. После пережитого кошмара сердце барабанит в грудной клетке, как раненная птица. Дыхание сбилось, жадно хватаю ртом кислород. Руки и ноги онемели, я с трудом могу пошевелить ими. Медленно встаю, иду в ванную. Мне нужен душ, чтобы согреться.

Забираюсь под струи горячей воды, забывая, что я не у себя дома. И, конечно, про щеколду на двери тоже не вспомнил. Очнулся только, когда дверь в душевой кабинке открылась, и Нина шагнула внутрь.

И тут меня словно волной окатило. От той беспомощности и незащищенности, которая выползает наружу в такие моменты. И я не привык делиться этим с посторонними. Ни с кем. Это только мое, личное. Слишком глубокое и болезненное, чтобы вываливать наружу.

А она забралась слишком глубоко. В душу. Хоть я и не приглашал.

Она видела мой ад. Видела мою беспомощность. Я не сказочный принц из сказки, и точно не герой. И теперь она об этом знает. Так мне и надо, а ей пора повзрослеть и перестать цепляться за того, кто даже себе помочь не в состоянии.

Но никакие внутренние уговоры не помогают прийти в себя. Меня злит ее любопытство и это вторжение в целом.

Почему решила, что имеет право влезать в мое личное чистилище?

Не хочу, чтобы она видела меня таким. Какого черта не ушел в свою квартиру вечером? Кажется, меня разорвет от злости на самого себя. И от желания заехать кулаком по кафелю, чтобы смазать болью разрастающуюся глубокую рану. Это состояние беспомощности намного легче переносить, когда физическая боль сменяет боль душевную.

— Зачем ты пришла? — спрашиваю. Нет, рычу. А хочется просто вытолкать ее отсюда, освободить личное пространство от постороннего присутствия.

Не лезь в мой ад, детка, это больно. Меня не спасти, и тебе там не понравится.

Тело все еще дрожит, а тонкие женские пальцы без приглашения легли мне на спину. Ласково прошлись по напряженным мышцам, немного надавили в области лопаток, заскользили к пояснице. Приятное тепло расползлось дорожкой по спине, от первого прикосновения и ниже, к ягодицам. Озноб начал отступать, морок рассеивается. И я все больше ощущаю неловкость от того, что она теперь знает, видала мою ущербность. Но эта боль другая. Она ноющая, и не пульсирует огнем в висках.

— Уходи! — шиплю сквозь зубы, боясь обернуться. Если увидит мое лицо сейчас, то все поймет, прочитает, как в открытой книге. А я так не могу, не должна она все это видеть. Это то, за что мне стыдно и больно перед самим собой.

Так не должно быть, она не должна быть такой всепрощающей. А мужчина не может быть слабым. Иначе его невозможно уважать. Все рассказы о великой любви заканчиваются там, где прекращается уважение. А слабого самца женщина уважать не может. Его и в серьез воспринимать трудно. И она это поймет однажды. Когда туман влюбленности развеется, и разум прояснится.

— Почему ты такой? — спрашивает Нина чуть слышно. Ее пальцы сжимают мои плечи, а щека прижата к спине. Так