имеет силы, – объяснял папа. – Если в Библии есть страница шестьсот шестьдесят шесть, не вырывать же.

– А есть такая? – с любопытством спросил Тимоша.

– Смотря каким шрифтом печатать, – гость отозвался осипшим смехом.

– Обо всей этой ереси хорошая проповедь была у отца Дмитрия Смирнова. Надя может принести, – предложил папа.

– Сходить, батюшка?

– Давай!

Прежде чем она шагнула на первую ступеньку, Лука вскочил с последней и скрылся в комнате.

Он слышал, как они продолжают выпивать, как собирается отец Демьян, которого безуспешно уговаривают задержаться с ночёвкой, и радовался, что не зовут прощаться, но едва за окном хлопнула калитка – в дверь комнаты уверенно застучали.

Папа пил мало, по праздникам пропускал на трапезе бокал-другой, только несколько раз Лука видел его по-настоящему захмелевшим: он всё время расплывался в улыбке и весь становился каким-то текучим.

Вот и сейчас, когда раздался стук, сквозь дверь можно было угадать эту улыбку, и нельзя было не открыть.

Лука попробовал увернуться, даже слабо толкнул вошедшего, тот засмеялся, привалился, потрепал по волосам, лобызнул в макушку, обдавая спиртовым дыханием.

Лука понял, что сдаётся, ненавидя себя за это, но победителя почему-то жалея и наперёд зная, что тот скажет.

– Не обижайся на меня, – папа вяло ворочал языком. – Мне хочется дать тебе самое дорогое… Я бы всё дал… чтобы мой сын… открыл глубину жизни…

Он говорил знакомые слова, но с подкупающей теплотой, ласково, и Лука растерянно внимал, не в силах противиться, так что, когда прозвучало мягкое: «Попроси у Нади прощения», ничего не осталось как выдавить: «Хорошо».

Папа отлепился и уже от двери медленно осенил его нескладными пальцами – благословение странно продолжило улыбку – и удалился к себе отдыхать.

Лука выбрался под темневшее небо, сел на садовые качели и стал поскрипывать, закрыв глаза.

Однажды в Москве папа перебрал коньяка с дьяконом из Новодевичьего, а после лихорадочно рылся в телефоне и, позвонив какому-то, как понял Лука, товарищу студенческих архитектурных времён, спрашивал про смысл жизни. Лука слышал хамоватый смешок из трубки и обижался за отца, показывая, что пора прекращать разговор, чувствуя себя библейским праведным сыном, желающим прикрыть наготу родителя. В другой раз папа подвыпил на именины, и совсем ещё крошечный Тимоша с ложечки кормил его мёдом.

Сам Лука возрос на красных реках церковного вина и с детства обожал «теплоту».

Лет с восьми он мастерил запивку после причастия. Он изготавливал её в алтаре за столиком: латунный ковшик, горка мелко нарезанного хлеба, и он детской рукой льёт из тяжёлого электрического чайника, а следом из бутыли. Вьётся, вплетаясь в золото, тёмная лента кагора…

Как делать запивку, показал светлый, почти прозрачный алтарник Сева из Зарайска (маленькому Луке казалось, что это какой-то город ангелов). Блаженно смаргивая, он смотрел, как мальчик паки и паки, снова и снова опустошает ковшик, явно переживал и хотел остановить, но сдерживался. Пусть выпьет во славу Божью. А у отца не было времени приглядывать.

Иногда Лука только слегка разбавлял вино горячей водой и выпивал залпом, до солнечного зайчика донца. Голова чуть гудела, как от лихого взлёта.

Зато за Тимошей он следил в оба, чтобы тот не повторял ошибок его детства.

Лука резче качнул качелями, открыл глаза и вздрогнул: брат стоял перед ним в сумерках.

– Ты чего?

– Хочешь? – Тимоша протягивал газетный кулёк, из которого торчала рыбья голова.

20

Размеренность дачной жизни нарушило прибытие ещё одного гостя.

Отец Андрей, проснувшись, увидел неотвеченный звонок отца Авеля. Выяснилось, он уже бродит за забором – ему давали адрес, но больше из вежливости, и то, что он приехал без предупреждения, застало врасплох.

Монах сразу попросил хозяина об исповеди, и, взобравшись по узкой лесенке, они уединились на чердаке.

В солнечное время крыша быстро нагревалась, и находиться здесь можно было только утром или поздно вечером. Зимой же отец Андрей, если и служил, то поставив несколько обогревателей.

Вокруг остро пахло ладаном, потому что дым насквозь пропитал своды и стены и с каждой минутой становилось жарче.

Алтарь был закрыт лиловыми тканями, которые крепились на доски, обклеенные бумажными иконками. Эти завесы светились из-за солнца, бившего в слуховое окошко, и сквозь них можно было разглядеть неровный семисвечник – берёзовые бруски с налепленными сверху свечками, сейчас, конечно, не горевшими.

Отец Андрей зажёг под крышей большую лампу. Её заслоняла, свисая, жёлтая тряпица, которая оранжево засияла.

Из благоуханной полумглы проступали массивные стропила и узкий аналой.

– А чем ты заправляешь лампадки? – спросил отец Авель, вглядываясь в расставленные на низком столике бутылочки и небольшую белую канистру.

Отец Андрей задумался, словно это был вопрос из области схоластики.

– Подсолнечным маслом хорошо, но не всякое горит. «Золотая семечка» горит и «Олейна». Другие не будут гореть. У меня тут есть и парафиновое, греческое. За ним глаз да глаз.

– У тебя же всё… – понятливо кивнул отец Авель. – Искры достаточно, – и запрокинул голову к деревянному кресту, прикреплённому к перекладине под коньком. – Неплохо ты, отче, устроился. Правильная крыша…

– У деда моего был такой же храм. На Клязьме. Там и взяли. Это, можно сказать, о нём в память, – рассказывая о чердаке, отец Андрей всегда чувствовал особое удовольствие. – Тут у меня кое-что дедово, из одеяний его – всё, что осталось. Отец мой, к сожалению, был далёк от Бога, так что, выходит, батюшки у нас через поколение. Видимо, и мне надо внуков дожидаться.

– Да ладно… – отец Авель легонько хлопнул его по плечу. – Лука твой ещё будет отличным попом!

Отец Андрей грустно усмехнулся.

– Лука… Всегда был светлым мальчиком, а теперь… Совсем одичал.

– Придёт время – образумится. Поговорю ещё раз, если позволишь.

– Попробуй.

– Все мы во грехе, – отец Авель заговорил совсем тихо. – Самому очиститься надо. Отче, благословишь?

Отец Андрей шагнул к стене, снял с гвоздя и накинул на себя дряхлую епитрахиль с торчащими в стороны, чуть завивающимися золотыми нитями.

Монах низко опустил голову и забормотал:

– …объядением, пиянством, тайноядением, неправдоглаголанием, скверноприбытчеством, мшелоимством, ревнованием, завистию…

Он прервался, приподняв голову:

– Но главные грехи мои: гнев, памятозлобие, ненависть…

Замолчал, напряжённо и полупреклонённо держа голову.

– И ещё у меня одна беда.

Отец Андрей наклонился ближе. От отца Авеля пахло потом и почему-то хозяйственным мылом.

– Блудный бес. Я ж человек монастырский, непривычный, а у вас в приходе столько женщин. Как с этим быть?

Отец Андрей выждал паузу и посоветовал:

– Молись святому Христофору.

– А? – отец Авель скосил глаз.

– Его женщины искушали, – подсказал отец Андрей. – Дабы избежать соблазна, он вымолил у Бога пёсью голову.

– А у тебя есть пёсья голова? – спросил отец