На опушке их встретило природное явление, незнакомое Луке, – с двух сторон текли два воздушных дыхания: тёплый прогретый воздух нежил правый бок, вероятно, застоявшись и запутавшись в прочных еловых зарослях, а слева, с открытой земли грубовато тянуло холодом, стынью, и эти лесные, похожие на морские, течения, казалось, даже разные по запаху, столкнувшись, перемешивались на тропе, по которой он шёл, всей кожей ощущая беспокойную двойственность.

22

Лука лежал на спине и не мог заснуть. Привычная дачная постель казалась ему жутко неудобной. Подушка была жёсткой и твердой и не поддавалась размягчению, сколько он ни взбивал её, а телу было мало места, возможно, потому что он вдруг осознал, как подрос. Он ворочался, скрипя пружинами, то упираясь теменем в деревянную спинку, то ложась наискосок, то подтягивая ноги, иначе они зависали над полом. Едва он начинал забываться – вздрагивал и снова калил голову мыслями.

Лука как будто принял на себя тайну чужой исповеди, груз неясного и ужасного обвинения. Как тут заснёшь…

Папа и блуд? Нет, такое невероятно. Папа – неиспорченный, чистый. Он менялся в лице от любого непристойного намёка.

И ведь не у кого развеять сомнения. Подойти с этим к папе? Немыслимо.

Он думал о человеке, оставшемся ночевать внизу, в гостиной, продолжая их лесной путь и разговор. Не став с ним спорить, он как будто перешёл на его загадочную сторону, сблизился с ним ещё больше. Может быть, действительно поехать за ним туда? Опасно, конечно. Но там, наверное, за неделю – впечатлений на целую книгу.

Родители не отпустят точно. Впереди экзамены. А вот когда Лука поступит, станет проще. Тем более в конце лета ему восемнадцать. Были бы деньги, он поселился бы отдельно, хоть на самой окраине, и жил бы как хочет, и ездил куда хотел. И Лесю смог бы пригласить. Но он пока не заработал ни рубля, что-то подкидывала мама или бабушка. Старик-писатель рассказывал, что когда-то получал прекрасные гонорары. Сейчас они небольшие, и всё же от публикаций кое-что собирается.

И тут же Лука вспомнил, как Иван Антонович иногда ни с того ни с сего начинает чесаться – скрести грудь, плечи, шею, весь дёргаясь под своим вечным костюмом-тройкой, – ухмыльнулся в темноту, и следом память зацепила слова отца Авеля о болящих.

Они и правда были вокруг, привычные и всё же очевидно особенные, те, о чьей болезненности он почему-то не задумывался, наверное, из-за того, что в его семье не принято замечать такие вещи.

Чудиков было полно, но встречались и те, чьи истории болезни кончились крахом.

Лука ворочался с бока на бок, и с каждым поворотом вспоминалась новая история…

Марина Васильевна, симпатичная, строгая дама, кардиолог, казавшаяся воплощением нормальности. Она охотно, с тихой улыбкой рассказывала, что на неё навела порчу любовница мужа, и оглушительный голос в голове приказывал: «Кинься под трамвай!» В отчаянии вбежав в первый попавшийся храм, она обнаружила себя рыдающей под иконой. Стала усердной прихожанкой и даже привела к вере дочь, часто гостила на даче, помогала в саду, ездила с бабушкой на рынок и привозила ей капли от сердца, но вдруг сама захворала – примолкла, поджала губы, поблёкла и не смогла креститься, потому что правая рука у неё не поднималась. Отец Андрей навещал Марину Васильевну и мазал бессильную руку елеем, а однажды Лука услышал от мамы: «Марина Васильевна попала под машину», – и даже приняв, что это несчастный случай, подсознательно понимал: демон вернулся.

А крёстная… Его крёстная Инночка! Говорили, когда его крестили, она поднесла и приложила младенца к каждой иконе в храме. Он любил крёстную доверчиво, ощущая жаркие волны её любви. Цыганистая, космато-седая, она была доброй и жертвенной соучастницей его детства, его игр, болезней, прогулок, чтения. Она жила в приходском доме, где завесила и оклеила все стены бумажными иконами, и там же проводила воскресную школу для взрослых. Луке было четырнадцать, когда она призналась задушевным полушёпотом: «Лапусенька, ты знаешь, мне всё время так плохо, и у меня одна мысль: напиться таблеток и не проснуться». Он растерялся от её слов, так они были пугающи, и стал неловко отговаривать. Вскоре её захватил раскол, затеянный чукотским архиереем Диомидом. Тогда прилюдно на трапезе она обличила отца Андрея за то, что тот не борется со священноначалием, и, сказав ему по-библейски: «Отрясаю ваш прах от ног моих», – уехала в дом возле Дивеевского монастыря, к другому батюшке, истинному воину. Лука с тех пор её не видел. Он слышал лишь, что она в какой-то момент перестала есть и умерла в сумасшедшем доме. От истощения. Он её ужасно жалел, но не мог об этом думать долго.

А эта Анечка, свечница… Он спал и не слышал звонка в дверь, и от него, тогда ещё маленького, всё скрыли. Но утром, когда мама повела его в храм, снег был окрашен розовым, почему-то не алым, а розовым. Дворник, отгоняя собаку железным листом лопаты, поднял голову: «Это ж с вашего…» – Лука тоже поднял голову и увидел открытое окно лестничной площадки. «Кто?» – «Не знаю. Кошка чья-то», – мама взяла его за руку. «Чья?» В храме он не заметил исчезновения Ани. Но через пару дней по секрету другой алтарник рассказал ему, что её больше не будет, она, оказывается, выкинулась у батюшки под окнами, и её уже отпели. Да, самоубийцу. Душевнобольных самоубийц отпевают. Ведь не она себя убила, а вселившийся в неё дьявол.

Наверное, и Надя болящая. Похоже на то. Что у неё в голове? Во что и почему она верит? Зачем отдала свою жизнь их семье? То-то она так молчит, как будто что-то затевает, всегда напряжена. А если пружина однажды разожмётся? И что тогда произойдёт? Начнёт сыпать яд в еду или схватит нож?

Лука ворочался, а дом трещал, хрустел и щёлкал, как будто потягивался, пробудившись. Луке представилась тайная связь между домом и его обитателями: он оживал, напитываясь их снами.

Луке показалось, что кто-то крадучись поднимается по лестнице, надавливая на ступени, как на клавиши немого электропианино. Может, они сами так обменивались между собой глухими деревянными нотами, или это вынюхивала мышей ночная охотница Чича.

Наступило затишье, Лука повернулся на бок к стене и вдруг услышал новый кошачий звук. Чича – он уже не сомневался: это была она – куда-то скреблась, как если бы заметала содеянное лапкой.

За окном одиноко и отрывисто загавкала собака.

Чичины старания немного отвлекли Луку от бессонных мыслей. Он