«Нас не догонят!» – заиграл в ушах невидимый айпод, и Лука снова посмотрел на Лесю. А что если подойти к ней и поцеловать – быстро, нахрапом, куда получится, в рот, в лоб, в скулу, неважно, и выскочить из кабинета в открытый космос…

Доказать ей.

«Герой рассказа “Митина любовь”… – Чёрт, как его звали? Понятно, что Митя, а фамилия?.. – …внезапно обнаруживает подлый обман и не может понять, как она могла так поступить, та…»

«Как ты могла, подруга моя?» – завихлялся в памяти попсовый голосок, и, докрутив песенку до отчаянного всплеска, Лука продолжил: «…которую он любил больше всего на свете».

«Герою рассказа “Митина любовь” так больно, что он убивает себя, чтобы прекратить эту боль своего разбитого сердца. А в рассказе “Грамматика любви” помещик после смерти любимой горничной Лушки думает только о ней. Гром гремит – это Лушка. Войну объявили – это Лушка».

Лука высунул кончик языка от усердия, на миг увлёкшись, довольный своей памятью, но тут же вспомнил другое, главное. Егор её обнимал, тискал, как хозяин, это не могла быть случайность, раньше такое было немыслимо. Значит, у них… Конечно, у них отношения. Они спят без проблем. Они же не Лука. Егор так отомстил. За книги. Поссорились, значит, руки развязаны. Не оставаться же Лесе одной. А Луку списали, как будто его и не было. Но какая же тварь Егор, ведь был другом. А ещё и руку протянул. А Леся… Вот так легко предать всё… Может, спросить её прямо сейчас? Ты что – Иуда? Кровь прихлынула сухим ожогом к лицу, как будто он уже крикнул.

Лука поднял руку, попросился выйти, учительница кивнула. В коридоре было тихо.

– Молодой человек, туалет не там! – настиг его обвинительный голос.

Лука пошёл в обратную сторону мимо надзирательницы, сидевшей посреди коридора за школьной партой.

Он знал: в туалетах устраивают обсуждения, достают телефоны, книжки и учебники, а ещё ходили слухи, что тех, кто спалился в классе на подглядывании, учителя вербуют и посылают в туалет на разведку, чтобы заложили других.

Туалет оказался пуст.

В заднем кармане лежали три бисерно исписанных бумажных клочка, но он не стал их доставать: в шпорах были ненужные сейчас стихи.

С некоторым удивлением он увидел в зеркале обычное, будто бы ничуть и не взволнованное, даже сонное лицо, те же тёмные глаза с красными ниточками, тот же чуть кривящийся рот и пробивающиеся усики – и стал умываться холодной водой.

Когда, перейдя в их школу, он впервые её увидел – был поражён мультяшной трогательностью. Ему сразу захотелось взять её под защиту. И всё-таки он не решался пойти с ней на сближение. Лука неплохо общался со многими в классе, но превращался в оловянного солдатика, едва Леся возникала рядом.

Однажды, услышав, что летом он поедет в итальянский город, где покоятся мощи Николая Чудотворца, она смешливо попросила: «А привези мне оттуда какое-нибудь чудо!» В Бари Артоболевские накупили иконок и флакончиков с миром, определив, что кому в подарок, но Лука настоял на ещё одном прозрачном флакончике, мыча с мольбой: «Ну мне надо, ну…» Первого сентября он даже взял эту благовонную бутылочку с собой, бережно засунув в тугой кармашек рюкзака, но, увидев полыхнувшие ожиданием глаза Леси, сам себя не понимая, по-отцовски строго приподнял брови: «Привет…» – и прошёл мимо.

Этот флакончик со стёршейся наклейкой-иконкой и смутно различимыми буквами SAN NICOLA до сих пор хранился у Луки дома, глубоко в прикроватной тумбочке. Он никогда не рассказывал Лесе про эту историю, даже когда они начали встречаться.

Неужели взаимность таинственно предначертана? Или он завоевал её напряжённым безразличием, взял игнором?

Нет, ничего бы не получилось, если бы не она сама.

Лука вернулся в класс и, проходя на место, не удостоил её даже взглядом.

Перечитал написанное. Упёрся в бумагу острием и медленно продолжил: «Не только сильный пол страдает у Бунина. В рассказе “Холодная осень” женщина всю жизнь вспоминает жениха, которого она не может вернуть. Он уехал на войну и погиб. Почему Бунин писал именно о несчастной любви? Я могу только повторить свою мысль, что человек с несчастной любовью имеет самые сильные чувства».

У них в лицее стали проходить древнерусскую литературу. Лука с наслаждением купался в летописях, житиях, сказаниях, которые им задавали. Он мгновенно проникался духом этих произведений, как будто историями из жизни его семьи, и легко схватывал язык, для него живой.

Как-то Леся позвонила ему, и он, успев испугаться, сбивчиво стал объяснять непонятное ей из «Жития протопопа Аввакума». При этом он почему-то заперся в ванной. С тех пор так и повелось: если дома был не один, то говорил с ней из ванной.

А через неделю она подошла к нему на переменке:

– Мы сегодня идём в Сокольники гулять. Пойдёшь с нами?

– Кто мы?

– Ну мы с Катей, Ваней… – она зачем-то крутила туда-сюда лямку рюкзака на плече.

– А что там делать?

– Ну, там весело. Кино под открытым небом.

– Не, я не могу, – и он зачем-то скучно добавил: – Сегодня пяток.

– Пяток? Ну ок! – она пожала плечами, ничего, очевидно, не зная про Страстную пятницу.

На той же переменке его придавила к стене рослая Катя Малышева и затараторила:

– Думаешь, я не вижу, как ты на неё смотришь? Чё ты её морозишь? Не видишь, что тоже ей нравишься?

Лука молчал, оглушённый.

Ещё неделю спустя они уже бродили по Сокольникам вдвоём, поедая рожки мороженого и уклоняясь от пролетающих на великах и роликах, а потом, сидя на деревянной скамье, каждый под своим пледом, рассеянно смотрели на экран с каким-то французским артхаусом.

– Абсолю, – весело повторила Леся за киношной героиней с голыми плечами и чёрным чокером на шее.

– Абсо-Лю, – сказал он, инстинктивно закрыв глаза, и их рты слиплись.

С тех пор она стала «Лю».

Лука провалился во влажную и жаркую, затрепыхавшуюся тьму. Он был слишком застенчив, он никогда не целовался, всё случилось помимо его воли, словно кто-то третий мягко взял их головы и соединил.

Правда, потом Леся скажет, что это она его поцеловала.

Лука боялся открыть глаза и остановить движение губ, и ему не верилось, что всё прямо сейчас происходит с ним, с ними – то, что он столько раз воображал – страшное и прекрасное таинство. Он принимал этот долгий, первый в жизни поцелуй как огненное, но не опаляющее причастие со вкусом персикового айс-ти, который она перед этим тянула из трубочки.

Она