На пяти фотках подряд сверкали красиво снятые и бессмысленные огни набережной. Заиграл видеоролик: пляски, визг, грохот музыки продлились несколько секунд, и всё зависло. Посредине экрана закрутилось серебристое колечко. Лука мотнул дальше и чуть не отпрянул: навстречу выскочил чёткий снимок Леси – она держала бокал на отлёте, распущенно хохоча, даже чуть согнувшись от хохота, возле квадратного качка, который смял ей плечико и тоже ржал, на неё уставясь. И это был не Егор и не Артём. Это был Тетерев, все его звали по фамилии, туповатый задорный троечник, постоянно ходивший в футболке «Спартак», нынче в белой рубахе, безобидный, в сущности, малый. Тетерев и Леся никак не сочетались в сознании Луки. Однако на краю снимка была ещё чья-то рука, тянувшаяся из чёрного рукава, целясь бокалом в Лесин бокал.

Лука смотрел на этот снимок, ломая над ним голову, испытывая одновременно несколько чувств. Он ощущал и ревнивую боль, и брезгливость, и лёгкую радость, что обнимает всё-таки не тот, и недоумение: Леся на самом деле теперь с кем-то другим или ему просто кажется. Лента застыла, дальнейшее не грузилось. Были различимы лишь мутные очертания следующего кадра, будто бы за плотной пеленой тумана, сквозь которую, розовея, угадывалось Лесино платье, а соседние пятна в пиджаках он опознать не мог.

Сидевший с ногами на кровати, Лука не заметил, как комнату оплели сумерки, в которых светился телефон.

За забором закричал петух. Лука, оторвавшись от телефона, покосился в окно. Странно, раньше петух помалкивал или кукарекал ближе к рассвету.

Лука представил себя на корабле, пританцовывающим, стильным, уверенным. Он увидел, как мимо проходит Леся, корабль качнуло, их бокалы стукнулись, глаза встретились, и она засмеялась…

Петух закричал снова, зашумел ветер и погнал облака по небу.

Да, мало того что его годами лишали школы, у него украли выпускной. Бабушка была права: такое бывает раз в жизни.

Кто-то рванул ручку двери, и она распахнулась.

– Спит уже, что ли?

– Да ничего он не спит, – мама зажгла свет.

Отец подошёл к окну.

– Скажи, пожалуйста, – он как бы не замечал Луку и обращался к порванной оконной сетке, которую трогал с видом бывалого рыбака, опечаленного побегом юркой щучки, – это правда, что ты больше не веришь в Бога?

– Почему? – сказал Лука растерянно и быстро взглянул на маму.

– Вот и мы хотим понять, почему, – она выделила это слово, – ты говоришь такие вещи?

– Какие вещи?

– Ты хочешь сказать, что бабушка всё придумала? Нам что, её позвать? – отец уже пощипывал бородку, возможно, делая себе больно и так распаляясь.

Лука не то чтобы струсил или особенно дорожил домашним, и без того нарушенным, покоем, но просто не был готов к этому разговору.

Мама, не сводя с него проницательного взгляда, уверенно строила длинную фразу, наполняясь стеклянным возмущённым звоном:

– Ты действительно ей сказал, что сам не веришь и нас не считаешь верующими?

Раньше Лука часто думал про своего предка-священника, прошедшего тюремные испытания, представляя, а как бы он отвечал свиньям-безбожникам, не предавая веру, но и не меча перед ними бисер.

– Это что, допрос? – он усмехнулся.

Впрочем, они не оценили шутку, став ещё суровее, точно это и впрямь их работа.

Несколько лет назад отец Андрей добыл в архивах ФСБ дело деда 1938 года, и Лука его прочитал. Самое жуткое – просветлённые фотографии анфас и в профиль. «Крестная мука на лице», – вздыхала мама. Папа хранил письма деда, в которых тот молился за мучителей и всем всё прощал. В протоколах допросов отец Антоний был лаконичен и уклончив, называл себя верующим, но не врагом власти, и отвергал изобличавшие его показания.

Вот и Лука не собирался говорить дачным тюремщикам ничего лишнего. Всё-таки пооткровенничать с бабушкой – это было совсем другое. Хотя оказалось: нет, то же самое.

– Она что-то напутала… – он крутил телефон, где лента по-прежнему не хотела обновляться и людей на снимке заслонял издевательский туман. – Она всё по-своему понимает.

– Так ты ответь… – отец угрожающе шагнул от окна.

– Ты крестик хоть носишь? – мама, опережая его, ринулась к Луке и дёрнула за ворот майки, жадно заглядывая внутрь, и с облегчением отпустила.

– Бывает, что на шее крестик, а в душе нолик, – отец слегка улыбнулся краем губ, превозмогая хмурь.

Сделал ещё шаг и наклонился:

– Если у тебя появились сомнения и вопросы – это очень хорошо. Ты можешь в любой момент спросить меня, о чём хочешь. Главное, не держи в себе и прекрати на всех обижаться. Самое сложное в жизни – научиться прощать. Ты же помнишь: прощайте и прощены будете.

Луке стало ясно, что, даже отмалчиваясь, он не избавит себя от пастырского слова.

– Это не философия, не теория, не какая-то красивая фантазия. Это невидимые законы, которые так же реальны, как и… – отец обвёл комнату ищущим взором, оглядывая шкаф, люстру, тумбочку, лампу, решая, что бы взять за пример, будто сомневаясь, достаточно ли реальны эти вещи, и мягко шлёпнул себя по груди: – Я!

«Душнила! – подумал Лука, никак не реагируя. – Ты просто душнила!»

– Разве ты не чувствуешь Создателя? – мама потёрла виски руками. – Он ведь всегда рядом. Всего лишь стоит выйти в сад, вдохнуть аромат вечернего жасмина, и сразу почувствуешь его близость… Почувствуешь, как раем пахнет!

Лука не двигался, ощущая тесноту под сердцем.

Живот опять горячо тяжелел и булькал. Сердце пыталось забиться куда-нибудь повыше, давимое напористой, нахальной силой.

После этого разговора отношения с домашними совсем испортились. Он опять избегал есть с ними, кусочничал, как огорчённо подмечала бабушка, не благословлялся у отца и ни с кем не разговаривал, в крайнем случае отделываясь несколькими безразличными словами.

Бабушка, поняв причину его поведения, пыталась объясниться: она просто возмутилась, до чего они довели ребёнка, что он потерял веру, но она совсем не хоте…

– Ребёнка, – прервал Лука резко. – Ты не первый день живёшь и хорошо знала, кому меня сдала!

Он сидел с ногами на кровати над классическими книгами, которых привёз на дачу целую сумку, и много писал в тетради – упражнялся в сочинениях и через несколько дней, перечитывая свежим взглядом, сам себе ставил отметку. Иногда он уходил гулять в лес и там, под страшноватый скрип сосен, вспоминал прогулку с отцом Авелем, и так всё время всплывавшую в памяти. Тот не появлялся, может, вообще уехал к себе.

В июле отец Андрей взял отпуск, в Москве его подменял второй священник. По праздникам и воскресеньям он отправлялся в местный храм, а некоторыми вечерами, по субботам и накануне праздников, служил на чердаке.

Раньше ни