его выпадать из того, что произносилось, не слышать и не понимать, даже если говорили громко.

Голос отца дрожал, набирая ритм.

– Если ты не ценишь, не понимаешь, не слышишь других, – он помешкал, будто придумывая, что спросить, – как же ты хочешь быть писателем?

Луке показалось, что от золотистого лоскута с мухами донёсся тонкий аромат нетления, и ему стало совсем противно.

– Давай прямо, – папа вернул очки на лицо. – Обещал пойти в храм: да или нет?

Лука молчал, обвив себя напряжёнными, скрещёнными на груди руками.

– Ну можно ведь и не сегодня, – принялась рассуждать бабушка. – Можно и в воскресенье… Разве сегодня какой праздник?

– Каждый день какой-то праздник, – буркнул Лука.

Не глядя ни на кого, он прошёл к лестнице и стал подниматься к себе.

– Сегодня святая Ольга, – бодро доложил Тимоша. – Завтра архангел Гавриил.

Отец Андрей бессильно опустился на стул, поманил отца Авеля и стал говорить приглушённо, как о серьёзно больном. Отец Авель наклонился к нему, опираясь о край стола. Они забормотали совсем тихо и неразборчиво.

– Думаешь, ему это надо? – спросил вдруг отец Авель весело, с подначкой.

– Просто, – голос отца Андрея поднялся на несколько тонов выше. – Хочу, чтобы убедился в реальности силы Божьей. И другой силы…

Монах задумался, пропустил бороду через волосатые пальцы:

– Давай уговорю?

Всё напоминало Луке об экзамене.

Он снял пиджак, брюки, рубашку и, нарочно комкая, побросал на измятое одеяло.

В комнате было душно, кажется, бабушка с её заботливым маразмом не отключила ночное отопление.

На полу в вольных положениях убитых лежали книги, которые лихорадочно перечитывал накануне. Он пнул Толстого, наступил на Гоголя, подошёл к приоткрытому окну и широко распахнул.

– Ну что, студент?

Лука вздрогнул и повернулся, чуть нагнув голову. Тёплая рука легла ему на шею, поглаживая.

– Это ты хорошо придумал в храм не ходить. Невольник не богомольник. Скоро новая жизнь начнётся, найдёшь новых друзей.

Лука повернулся обратно к открытому окну. Заброшенный сад благоухал даже на расстоянии пышным кустом жасмина и островками роз, которые Надя опекала среди зарослей.

– Не будет ничего, – Лука смотрел сквозь дыру в сетке и, не желая выговаривать то, что мучило и жгло, и вместе с тем торопясь поделиться, принялся рассказывать про сегодняшний день: про то, как опаздывал, как его не хотели везти, заставили обещать, что пойдёт в церковь, но обманули, ведь он всё равно опоздал, а пересдача не предусмотрена.

Выслушав всё и не перебивая, отец Авель немного помолчал и спросил:

– И что теперь?

– Он думает, если на филфак не примут, пойду в семинарию. А я не пойду!

– И не надо.

– Тогда, он говорит, в армию.

– А-а, домашний мальчик… Ты же ко мне хотел, – рука монаха соскользнула Луке на плечо и наградила сильным пожатием.

Отец Авель глядел сквозь Луку, спокойно и ожидающе, как если бы изучал узор на обоях у него за спиной. Он источал прогорклый притягательный дух вечного путника. Этот человек уйдёт, уедет, больше не появится, не повторится.

– А можно? – спросил Лука с растерянной надеждой.

– Если хочешь узнать всю правду…

– Про него? – Лука показал глазами на дверь.

– И про него.

– Хочу.

– Правду не всякий выдержит.

– Я выдержу!

Монах засмеялся своим странно булькающим смехом:

– Смельчак, твою мать…

Это внезапное междометье отозвалось в Луке какой-то утешительной радостью, вольным намёком, сердце его почему-то забилось чаще, и он не стал спорить, когда услышал повелительное:

– Идём!

28

Разогретое солнцем поле, накануне перепоенное дождём, пахло псиной. Запах усиливал обрывочный лай, доносившийся издалека.

Женщины в храм не пошли. Матушка сослалась на суп, который сам себя не сварит, бабушка у соседки смотрела сериал, а Надя поехала в автосервис менять колодки.

Тимоша то и дело обгонял молчаливого и мрачного брата и путался у него под ногами.

– Зачем ты бабушку обижаешь? – он торопливо заглянул ему в глаза и, не дождавшись ответа, выпалил: – Вы же с ней заодно! Я сам видел: она тебе в пост под вермишель котлету прятала!

– А тебе не прятала, что ли?

– А я не ел!

Тимоша в прыжке хлопнул ладонями, то ли кого-то укокошив, то ли просто от избытка летнего восторга.

Оглядывая знакомый простор сквозь запотевшие очки, отец Андрей напевал что-то успокоительное. Поскольку он шёл не служить, то был в мирском – светлых льняных штанах и рубахе, в отличие от монаха, экипированного как надо.

– Отче, мне бы с тобой поговорить перед отъездом.

Отец Андрей непонимающе взглянул на отца Авеля.

– У меня вот какое дело, – тот на ходу достал блокнот в потёртой обложке.

– Что это?

– Дневник.

– Чей?

– Женщины.

– Ой, ты всё о женщинах, – отец Андрей сгримасничал. – Вот мы и пришли! – он первым взбежал по ступеням.

Отец Авель, что-то пробормотав, спрятал блокнот в подрясник.

Белокаменный храм, построенный всего-то в двухтысячном, казался древним. Гремя и звякая цепью, как пародийный звонарь, возле будки брехала собака. Её занимали два мальчика, которые с увлечённым сопением гоняли мяч в тени большого дерева. Лука с Тимошей и эти полуголые игроки пересеклись взглядами, будто прикидывая, не разбиться ли им на команды.

Отец Андрей потянул на себя тёмную железную дверь и, обернувшись, таинственно сообщил:

– Идёт уже!

Лука осторожно ступал между коленопреклонёнными людьми, посматривая на них с недоумением.

– Пап, а что это за молебен? – спросил Тимоша.

На них зашикала неизвестно откуда подскочившая маленькая женщина.

Лука выжидательно глянул на отца Авеля.

Тот развёл руками, затем по-ребячьи резво упал на колени и растянулся на каменном полу ближе ко входу.

Все опустились тоже, поврозь, куда попало…

Лука продолжал осматриваться: человек пятнадцать собралось внутри небольшого, почти часовенного пространства.

Обычно Лука встречал в этом храме знакомых местных, но сейчас не видел ни одного. Он косился на людей слева и справа, дивясь их потерянным лицам. Эти люди на коленях словно бы чего-то ждали. Что-то их объединяло, но что? Как будто они приехали сюда из одной далёкой местности, всю ночь тряслись на одном автобусе, а потом, недоспавших и помятых, их выгрузили на этот холодный пол.

Лука вслушивался в напористые восклицания священника и не узнавал молитву. Возможно, было несколько молитв, истекавших одна из другой.

– Боже богов и Господь господей, огненных чинов Содетелю и невещественных сил Хитродетелю…

Местный священник отец Стефан, всегда спокойный, но нынче непохожий на себя, с воинственным отважным лицом и удлинившимся носом, сжимал деревянное распятие и чертил причудливые фигуры.

– Заклинаю тя, злоначальника хульнаго, – он принялся накрывать епитрахилью платочки склонившихся ближе к алтарю, с головы на голову.

Луке быстро осточертела боль в коленях, усиленная духотой, и