семеня рядом и придерживая голову, скомандовал Луке:

– Звони в скорую!

Пока Лука набирал 103, Тимоша, как мог, крутил колодезную ручку, вытягивая и расплёскивая воду.

Минуя садовые качели, отец Авель прихватил маленькую узкую подушку и подоткнул матушке под затылок.

Её положили у забора, около яблони.

Лука вызывал скорую впервые.

– Женщине… моей маме, – исправился он, – стало плохо. Как? На пожаре. Нет, не сгорела. Я не знаю, она… – выговорил смутно, – без сознания. – Диспетчер не расслышала, пришлось повторить чётко: – Без сознания. Адрес?

– Лесная, дом восемь! – подсказал Тимоша.

Диспетчер сказала ждать.

– Я как почуял… Молюсь, а сам чую: что-то не то! – отец Авель пришамкивал, так, точно бы пожар опалил ему не только бороду, но и язык. – Вышел из церкви, вижу: дым поднимается, дай, думаю, схожу, может, помочь кому.

– Почему ты мне ничего не сказал? – укорил отец Андрей.

Отец Авель зачерпнул из ведра горстями и умылся:

– Да я ж не сразу понял, что это твой дом. Пришлось забор перелезать. Зашёл… В дыму всё… Вижу: она лежит. Ну и вынес.

– Спаси Христос, – отец Андрей поклонился резким, трагичным поклоном.

И тут же в поднебесье разошлось ярое драконье шипение.

Багровые языки взметнулись над всей крышей, что-то ухнуло, обрываясь, внутри дома.

Обломился и пролетел кусок балки и зачадил из малинника.

На участок походкой лунатика, не отрывая прозрачных глаз от высокого костра, вошёл мальчик, с мячом под боком.

За ним показалась взлохмаченная Наталья Фёдоровна.

Тимоша, по новой заплакав, подбежал и прижался к ней:

– Бабушка! Ты жива!

– Ой, ой, Танечка моя, – она сразу увидела дочь, как бы и не замечая пожар, слёзы покатились сквозь её частое смаргивание. – Я у соседки была, и вдруг такой дым…

Тимоша взял с качелей стакан, в котором мама разводила акварель, по счастью, чистый, всё-таки промыл его, наполнил и дал напиться бабушке. Следующим попил папа.

С улицы донеслось завывание сирены, и минуту спустя во дворе уже суетились пожарные в мешковатых костюмах и касках.

По-хозяйски протянули брезентовый рукав.

– Ствол, Вань, дай!

Серебристая струя ударила в самое пекло, под крышу, откуда в ответ полыхнуло ярко и обильно. Пожарный пританцовывал вокруг дома. Струя танцевала вместе с ним, то заглушая огненные языки, то скользя по стенам, так что порой казалось: это мойщик дома.

Клубами повалил серо-седой дым.

Лука ошалело перебрасывал глаза – от дымного дома к бабушке, которая, встав на колени, влажным платочком утирала мамино лицо.

Во дворе, ставшем проходным, стояли незваные соседи.

– Не топчите нам цветы, – раздался злой Надин голосок.

Она приблизилась к отцу Андрею, чуть румянясь, но оставаясь невозмутимой, возможно, из-за вечной внутренней мерзлоты.

– Я давно говорю: проводку пора менять, – начала она решительно.

Луке было неприятно увидеть её острые пальчики, деловито щупающие мамину шею ниже подбородка.

– Это я виноват, – еле слышно сказал отец Андрей.

– Нужен нашатырь, – определила Надя.

Луке было хорошо знакомо это слово.

Лет пять назад после долгой литургии натощак под конец душного молебна, чувствуя себя всё хуже, но пытаясь крепиться, он, в сгустившейся тьме, успел приложиться к иконе на аналое, вернее, ткнулся в неё лбом, сделал шаг в сторону, различая контуры одной старой прихожанки, и потерял сознание. Его вынесли в свежесть притвора, уложили на лавку и сунули под нос пузырёк с резким воскрешающим запахом. Этот пузырёк всегда хранился у сторожихи. Вся храмовая детвора прошла через обмороки… Тимоше тоже несколько раз случалось дурно. «Растущий организм», – миролюбиво поясняла мама.

– Где скорая? – отец Андрей смерил Луку требовательным взглядом.

– Я не знаю. Сказали, едут.

Матушка зашевелилась, тихо повела ногой, чуть сгибая в колене.

Нога была без туфли, с прорванным на большом пальце чулком.

Отец Авель беспокойно сощурился на это движение.

Словно под гипнозом его прищура матушка вновь замерла.

– Нашатырь! – одобрил он. – Глицин ещё хорош. Аптека у вас тут рядом? Или магазин. Сладкого ей дать! Можно сочку. Смотаюсь?

– Надо на машине, – сказала Надя.

– Надо, значит поскакали!

– Конечно, – растерянно кивнул отец Андрей.

Этого было достаточно, чтобы Надя, безмолвно повинуясь, направилась за калитку.

Отец Авель поднял из зарослей скрученный подрясник, поманил Луку пальцем и, когда тот подошёл, произнёс почти беззвучно, как бы в элегической тоске:

– Суббота, полночь, Матвеев курган…

Их взгляды встретились, и монах, не меняя выражения лица, подмигнул.

Лука ощутил страх, и восторг, и что-то непоправимое, повторяя про себя загадочный пароль.

Монах обнял папу.

Лука заметил, что папа весь дёрнулся и стал неловко переставлять ногами, а у монаха вздувается мышца, точно он ведёт его силой. Отец Авель был ниже батюшки, но у него получалось.

Они отошли к калитке, и до Луки донеслось папино:

– Что-что?

Отец Авель уже не обнимал, он тряс пальцем, втолковывая нечто шепелявое. При этом другой рукой не забывал прижимать к себе подрясник.

– Ты в своём уме?! – сказал папа громко.

Лука увидел, что лицо отца Авеля исказилось каким-то животным страданием, он продолжал что- то выговаривать и после очередной фразы ткнул в папу пальцем, почти коснувшись груди.

Тот отшатнулся.

Монах засунул руку в чёрный шар подрясника и вытащил синий блокнот, который поднял над собой.

– Ты что, дыма наглотался? – в голосе отца Андрея гулкнул гнев.

Если что, он умел за себя постоять.

Отец Авель развернулся и, выходя, с размаху ударил калиткой.

Папа вернулся, бородка его тонко тряслась:

– Искушение…

– Что такое? – спросил Тимоша.

– А? – он как будто не услышал, и тут опять заворочалась мама.

Она плыла на спине среди травы, слегка двигая руками и ногами, затрепетала веками и приоткрыла глаза. И сразу закрыла. Открыла опять и сосредоточенно стала подниматься на локте.

Лука и Тимоша, не сговариваясь, подскочили с двух сторон и помогли ей.

Прислонившись к яблоне, она полулёжа, со светлой полуулыбкой, утешала всех слабым голосом:

– Ничего страшного, мне уже лучше…

Тимоша поднёс маме стакан, полный холодной воды. Она опорожнила его жадно, в три глотка.

Огня больше не было, пожарные с лязгом складывали лестницу и скатывали шланг.

– Слава Богу, ваш монах спас тебя, – Наталья Фёдоровна комкала чумазый платочек.

Мама напрягла влажный лоб, сквозь который пыталась вылупиться какая-то мысль.

– Погоди… В ушах шумит. – Она замолчала, прислушиваясь к чему-то, и схватилась рукой за голову: – Ой, у меня шишка… Андрюш, вот здесь вот, потрогай!

Отец Андрей пугливо, кончиком пальца коснулся её затылка.

Она качнула головой и мгновенно скривилась:

– Кружится всё… – закрыла глаза, и, откинувшись, замерла, так что Луке показалось, что она вновь потеряла сознание.

Чича, возникшая неизвестно откуда, ласково боднула её в бок.

– О, лекарь мой, – обрадовалась она и уронила