class="p1">И вот он уже лежал в темноте в проветренной комнате, где всё ещё пахло палёным, с марлевыми компрессами на ноющих ногах, и слышал, как в прихожей родители провожали Зину.

– Спасибо! Вы наша спасительница! – и мама как бы шутливо добавила: – Кашемировый свитер пропал, но это ерунда.

– Матушка, ещё минута, другая, и мы бы все погибли! – повысила голос Зина, отсекая любые сомнения.

Лука лежал, жалея, что всё-таки не добрался до ванной с розовой лейкой, он не сомневался, что сам бы победил пожар.

Родители уложили Тимошу в соседней комнате и пришли к Луке.

Мама склонилась над ним, всматриваясь сквозь темноту, и потрогала лоб.

– Тише, не буди его… – папин шёпот.

Лука слабо застонал.

– Что с тобой? – встревожилась мама. – Хочешь водички?

– Больно, – истолковал папа сыновий стон. – Держись, дружок, Бог милостив, скоро всё пройдёт…

Благословляющая длань мягко легла Луке на голову.

Он слышал, как папа с кухни звонил знакомому профессору («Извините за поздний звонок») и, неловко объясняя, что случилось («Наш Лука… учудил…»), советовался по поводу ожога, отдавал трубку маме, и они договаривались, что врач приедет завтра.

Лука смотрел на полоску света под дверью и обещал: «Завтра же прочитаю папину статью».

В последующие дни мама смазывала ожоги пахнущей дёгтем мазью. У Луки на икре вздулся волдырь с янтарной жидкостью, который он из любопытства трогал и взбалтывал пальцем: лопнув, тот оставил на коже сначала малиновое, затем белёсое географическое пятно, рифмовавшееся с чёрным пятном на паркете.

Лука потрогал карман, нащупывая паспорт, который взял с утра на экзамен. Спустил ноги с лавки и влез в кеды.

Когда он пересекал двор, коттедж темнел большими окнами, только на втором этаже мигали голубые блики телевизора, очевидно, у бабушки.

Калитка открылась простым движением рычажка. Лука полуприкрыл её, на случай, если захочет вернуться, шагнул во тьму и услышал щелчок. Закрылась. И сразу же под набегом ветра противно заскрипели сосны на кромке леса. Среди ночного звёздного неба эти косые огромные деревья, торчавшие там и тут, казались зловещими и экзотичными. «Намибия», – почему-то подумал он.

Дорогу скудно подсвечивали редкие фонари, то и дело единогласно гаснувшие.

Лука мог бы найти свой дом с закрытыми глазами – по запаху.

Обгорелая крыша странно чернела среди темени, чем-то напоминая нахохлившуюся птицу, которая сейчас зажжёт пронзительные глаза и взлетит с криком.

Сам себя удивляя, как всё получается ловко и быстро, он вскарабкался по липе, росшей над канавой, подтянулся на гибкой ветке, закинул ногу на жестяной забор, ухватился за его край и перекинулся в сад.

Ему почудилось, что в доме кто-то есть: смутные звуки донеслись из чёрной дыры чердака.

Лука приближался, ловя на себе чей-то взгляд.

«Мигранты! – догадался он. – Забрались и меня задушат», – и на миг замер, весь превращаясь в напряжённый слух.

Поднялся на крыльцо, повернул ручку двери – заперта.

Обогнув дом, заглянул в окно бабушкиной комнаты за расколотым стеклом и увидел очертания мебели и даже бледный лист акварели на стене. На подоконнике стояли маленький кактус и пузырьки с лекарствами. Лука всматривался, словно подглядывая за подводным царством, и погружался в мучительную нежность.

С крыши, разбившись о его темя, упала холодная капля.

Не надо жалеть бабушку, она не лучше их…

Что делать – он уже решил. Правда, делал это впервые и доверяя собственной фантазии.

К стене была прислонена лопата. Он схватил её и принялся сшибать стеклянные сосульки.

Поднял шпингалет, толкнул раму, опёрся в отлив коленом и занырнул в дом.

Спрыгнув на пол, Лука включил фонарик мобильника и обнаружил, что рука в крови: неизвестно как успел порезаться. Луч упёрся во флакончик одеколона. Лука ливанул его на рану и, морщась, вытерся об одеяло.

Луч сверкнул по мятой постели и этажерке, остановился на комоде. Лука вытянул нижний ящик – бабушка часто показывала, куда откладывает от пенсии.

Он вытащил из-под трусов, носков и платков пакетик, завязанный белой верёвочкой на множество узелков. Рванул целлофан, высвобождая стянутые резинкой купюры, и втиснул их в карман.

Над головой тягуче скрипнуло. Лука оцепенел.

Ему показалось: дом содрогнулся и охнул, чтобы вот-вот обрушиться и раздавить, похоронить под своей массой.

Надо было вылезать, но он зачем-то медлил, прислушиваясь и принюхиваясь. Открыл дверь, вышел в коридор, чувствуя усилившуюся вонь, слепо пошёл навстречу этой вони в другую комнату. Гарь и тьма превращали знакомые очертания в негатив, делали существование привычных вещей призрачным. На стуле покоился папин свитер, тёмный во тьме, старый, малиновый, толстой вязки, который Лука помнил столько, сколько себя. Он взял свитер – на улице было зябко. Набросил на плечи и завязал рукава на груди.

Острый огонёк телефона отразился в стекле иконостаса, вдвинутого в угол, – так ярко, что казалось, кто-то светит навстречу.

Из кадок, заслоняя самый большой образ – Спасителя, тянулись пальмообразные растения, чьи длинные острые тени закачались, заскользили по стеклу, обнимая иконостас, как клешни чудища.

Какая-то больная мысль подтолкнула Луку поближе к киоту. Он никогда толком не разглядывал его – дачный, более скромный, чем тот, что в квартире. Лука обвёл огоньком линию нимба у основной иконы – Христос Пантократор скрещивал пальцы в благословении и странно мерцал пристальным карим оком. За стеклом вокруг этой иконы на полках теснились другие небольшие иконы и иконки: Богородица, Серафим Саровский, чьи-то неузнаваемые лики – бородатые мужские и женские в белых платках – и краснело деревянное пасхальное яйцо. Лука повёл фонариком вверх-вниз: тень от подвешенной на цепочках незажжённой лампады, как большой паук на паутине, задвигалась, поднимаясь и опускаясь. Он несколько раз переместил свет, забавляясь этими движениями паука.

Лука посветил ниже на выступ иконостаса, золотыми буквами загорелись корешки Евангелия и Требника, поверх которых лежало распятие, здесь же были выставлены пузырьки с маслом и ладаном и стояла ещё одна красивая лампада в виде чаши.

Он почувствовал нестерпимое желание и подождал, собираясь с духом. Спрятал телефон в задний карман джинсов, благоговея и страшась застеклённой тьмы, похожей на чёрный омут. Эта чернота затягивала… Отступать было поздно, уже слишком многое сделал.

Он размахнулся и наугад смёл всё с выступа. Грохот падающих предметов слился с болью в руке. Он выматерился, достал телефон левой рукой и осветил правую: сияла неестественно яркая, электрическая кровь. Он быстро всосал её капли и провёл по порезам языком.

«Ты не привит от столбняка!» – родовым проклятьем зазвучали в голове женские голоса.

Он слышал это с самого детства. Это сопровождало каждое падение и каждую ссадину. Поначалу он не понимал смысла слов, понимая лишь, что с ним что-то не