то. Он рано узнал о горе царской семьи, переживаемом в их семье как собственное, – наследник Алексий болел гемофилией, кровь не останавливалась, и ему нельзя было ушибаться. В первые годы детства Луке казалось, что он и есть тот царевич, а мамин крик – крик царицы. Позже стало ясно: мама, как и многие другие, – просто противница прививок.

«Не привит», – звучало в Луке, пока он освещал и разглядывал руку, из которой продолжало сочиться.

Он дотронулся до стекла и с силой прижался ребром ладони, оставляя красную отметину и словно запечатывая рану.

«Что делаешь – делай скорее», – мелькнули в памяти другие слова. Христов совет Иуде.

В дверце киота торчал маленький ключик. Лука подсветил его и, побеждая боль, легко повернул.

Открыл дверцу со скрипом. Распахнул пошире. Папины иконы…

Телефон мешал, он снова его спрятал и, нагнувшись, взял двумя руками самую большую икону, обернулся и кинул на пол. Дальше пошло легче…

– Вот тебе! И вот!.. – говорил Лука громко, вытаскивая икону за иконой и кидая из тьмы во тьму, куда-то вправо.

Он сложил несколько бумажных иконок и швырнул, как карты, веером. С гулким стуком упало и покатилось яйцо.

В какой-то момент он испытал ужас, точно всё это нереально, происходит в кошмаре. Посветил по полу, по святому хламу, по иконам – почти все лежали перевёрнутые. Он совершил немыслимое, невозможное, самое страшное. Луч запрыгал, затряслись руки, захотелось сейчас же начать всё исправлять – поднимать их, ставить обратно.

Лука сделал глубокий вдох: как же воняет… Как бы не надышаться…

Можно было, миновав кухню и веранду, открыть дверь на крыльцо, но он остерёгся ходить далее этим смердящим пространством, а потому спешно, чертя огоньком по стенам, вернулся в комнату бабушки, потянулся к одеколону, передумал, облизал рану, залез на подоконник, выпростался наружу и спрыгнул на землю.

Под кедами хрястнули осколки.

Он перебежал двор и, несколько раз соскользнув, всё же взобрался на яблоню, нащупал подошвами край забора и сполз по нему.

Улица была пустынна. Огромное небо пересекали косые сосны.

– Эй! – от сосен отделилась высокая фигура.

Лука узнал Сан Саныча, мужика, жившего на той же улице.

– Ты, что ль? – сосед разочарованно разглядывал его. – А я слышу, кто-то.

– Да меня мои послали. Надо было взять… – Лука оборвал фразу. – Ну ладно, я пойду.

Сосед протянул широкую руку, Лука только помахал своей:

– Порезался.

Он пошёл по улице, чувствуя спиной подозрительный взгляд.

Он приближался к коттеджу, где спали враги. А если проснутся? Если уже проснулись?

Он медленно прошёл коттедж, умоляя фонари не загораться. А может, перелезть забор, юркнуть в баню, свернуться на лавке, прикинуться, что ничего не знает… Нет, так уже не получится. И всё же ему самому не верилось в то, что он только что сделал. А может, подумал Лука, я не был готов к отчитке и от кого-нибудь подхватил беса? Может, бесовство заразно?

Его окутывала густая, напитанная хвоей тьма.

…Он был тогда совсем маленький и услышал разговор взрослых: к папе должны прийти люди, муж и жена, которые ещё не верят, но хотят послушать священника. И вот они пришли и, когда Лука заглянул любопытно в папину комнату, скромно сидели рядышком на диване и ждали. Ему показалось в их смущении что-то, что требовало ободрения. А может, он понадеялся на них, как на тех, кто мог вызволить его из того, что он уже смутно ощущал как плен. Зачем-то ему захотелось поддержать их в неверии. Он сходил к себе за небольшим, но настоящим молотком, показал его – чёрная острая головка, деревянная гладкая рукоятка, – дождался их улыбок, запрыгнул на диван между ними, прицелился и метко вдарил по красному деревянному яйцу, висевшему на стене на красной ленточке. Спрыгнул, наслаждаясь тем, как изумлённо они смотрят, и, ни слова не сказав, исчез в своей комнате.

Конечно, его заложили.

Папа распахнул дверь и спросил у него, игравшего на полу машинкой, правда ли, что он ударил святыню. Когда мама укладывала Луку спать, папа снова вошёл и стал стыдить и винить, и мама присоединилась. Днём с Лукой во дворе гуляла Зина, он был припугнуто-послушный, а потом появился папа и всё рассказал, и она обидно и настойчиво, выковыривая его душу из хрупкого панциря, стала говорить: «А я-то думаю, чего он сегодня тихий такой», и требовать ответа, почему он всё это время молчал, не сознался во вчерашнем, и главное, почему, почему он это сделал. Луке нечего было ответить, он даже придумал, что не знал, что яйцо – это икона. Всё списали на козни беса…

Господи, а не то ли самое яйцо он теперь бросил?..

Лука вышел на станцию и, найдя самое тёмное место, затаился на скамье – первая электричка отходила в половине пятого.

31

В вагоне было почти безлюдно. Порезы оказались пустяковыми. Продрогший от ночной сырости, он свернулся у окна, скрестив ноги и руки, и закрыл глаза.

Просидел так с полчаса, но не заснул. Людей чуть прибавилось, за окном скользили некрасивые панельки с редкими огоньками, Лука полез в телефон, вбил «Москва Матвеев Курган», и вывалилось несколько ссылок. Он понял, что ему нужен автобус, отбывавший от автовокзала, расположенного в некоем Новоясеневском тупике. Сунул в карман телефон, и тут же тот как будто завибрировал. Лука достал его, думая, что уже хватились, но никто не звонил, все, конечно, спали…

Электричка причалила. Лука поднялся и медленно пошёл. На выходе из вагона он увидел оставшегося на лавке бомжа, который накренился вперёд в забытьи и покачивался, словно они ещё едут.

Лука уже занёс ногу над перроном, но замер от внезапной мысли, вернулся и мягко, беззвучно положил мобильник на бомжовую лавку.

Так ведь делают в кино? Надо избавиться от телефона, чтобы не отследили.

Расставание с телефоном почему-то взволновало его едва ли не сильнее, чем всё остальное. Он ощутил беспомощность и страх потерявшегося ребёнка, но всё-таки, удерживаясь от того, чтобы обернуться, шагнул на платформу и рысью понёсся к турникетам.

Попав в метро, он долго постигал разноцветную схему и наконец выяснил, как достичь далёкой Новоясеневской.

Хотя до отправления автобуса хватало времени, теперь он чувствовал нетерпение, из-за которого не мог сидеть, и, встав у дверей вагона, всматривался в свистящую мглу, где нити туннеля мгновенно вплетались в зыбкое отражение его отчаянных глаз и взъерошенных волос.

Выйдя из метро под раннее солнышко, Лука не сразу понял, куда идти, и ему пришлось несколько раз спросить у прохожих, где автостанция.

В