с толку и запутывая. Лука растерянно огляделся.

Непонятно было, где привычные, разведанные приметы. Куда запрятались две сросшиеся берёзы и мостик над ручьём?

Отец Авель расстегнул подрясник и, сложив, накинул его на плечи, оказавшись в мокрой голубой рубахе и серых тренировочных штанах.

– Как её зовут?

– Леся.

– Олеся?

– Просто Леся.

– Так не бывает. Может, она Александра? Ольга? Елена? Ксения? Может, Елисавета? Вариантов много… В крещении-то как?

– Она не крещёная, – признался Лука. – У неё отец казах.

И, чувствуя потребность в откровенности и то, что его будут слушать без осуждения, он стал рассказывать, как она ему долго нравилась, как он был поражён, когда понял, что нравится ей тоже, как они ходили в кино и просто гуляли, как у них были только поцелуи, а он всё равно вбивал запрос в интернете: «Поцелуй грех» – и видел, что, по крайней мере, об этом спорят и некоторые священники считают, что целоваться до брака можно.

– Лишь бы не поцелуй Иуды, – монах засмеялся.

Лука шёл, шурша и хрустя и рассказывая, что, когда гулял с Лесей по городу, всегда крестился на кресты храмов, она удивлялась этому, а он стеснялся, но всё-таки крестился, как принято у него в семье, потому что каждый раз вспоминал сказанное Христом: кто меня постыдится, того и я… А ещё он бывал у Леси дома и обедал с её родителями, но позвать её к себе и познакомить хоть с кем-то из своих, да просто сказать, что ему нравится девушка и он хотел бы её привести в гости, не мог. Потому что было бы стыдно, перед ней и перед ними. А в итоге получилось ещё хуже.

Они запетляли между ёлок, замшелых у оснований, с торчащими острыми сучками, и смолистыми подтёками.

…Она первый раз пришла к нему, но ничего не было, просто обнимались, ну да, сняла майку, тут все нагрянули из храма, начался скандал, он перепугался и не защитил её, а она ушла, обиделась и заблокировала его. Он бы с ней поговорил и помирился, если бы увидел вживую, но его увезли сюда.

Отец Авель обогнал Луку на призрачной тропке, затерянной среди свежих язычков растений и ржавых опавших серёжек.

– Любой срок кончается…

Его рубашка на спине покрывалась блёклыми солевыми разводами. Он подхватил на ходу обломок ветки, которым стал постукивать по стволам. Под влажным затылком, напирая на ворот рубахи, подрагивала розоватая холка.

– Да, так просто она тебя не простит, тут время нужно, и ты должен поменяться, – он ритмично постукивал и бросал слова через плечо, и Лука почти наступал ему на пятки, стараясь ничего не пропустить. – Надо тебе вырваться, тогда наберёшь новой силы. Вернёшься другим человеком. И её вернёшь. Если всё ещё захочешь…

Он ткнул магическим посохом в преграду. Лежачее дерево смотрело на них всеми своими кривыми сучьями.

– Я не знаю, где она, – сказал Лука.

– Кто?

– Черемша.

– А! Ну что ж ты молчишь? Мы уже десять раз её прошли. Идём, покажу!

Они развернулись, и отец Авель снова зашагал первым.

Он удивил Луку, оказавшись так зорок, что разглядел сквозь кусты эти изящно вывернутые заострённые листья. Их зелень светилась по-праздничному ярко. Вокруг поляны в солнечном союзе с черемшой перламутрово блестели берёзы.

Лука достал из кармана мятый целлофановый пакет. Монах вынул синюю пластмассовую рыбку, дёрнув которую с двух концов, обнажил сталь.

Оба сели на корточки, и отец Авель принялся резать стебли возле их красноватых оснований.

– Нет, ты не один страдаешь, – он смял в кулаке и резким ударом скосил пучок. – В церкви много страдающих. Особенно женщинам тяжело приходится.

Его движения завораживали ожесточённой лихостью, и Лука, не отрывая взгляда от ножа и срезаемой листвы, спросил:

– Почему?

– С ума сводят. Некоторых до смерти. У вас одна даже, по-моему, в окно выкинулась. Слыхал?

– О ком вы?

– Прихожанка ваша.

Лука задумался и сообразил:

– Свечница?

Отец Авель вздрогнул, как будто услышал непристойное слово.

– Помню, – сказал Лука. – Она мне однажды на именины подарила плитку белого шоколада.

Монах с силой воткнул острие в землю.

Синяя рукоятка легонько закачалась между стеблей.

– Разве кто-то виноват? – тихо спросил Лука.

– А разве нет?

– Она же была такой.

– Какой?

Лука зажевал клочок черемши, воскрешая подзабытый весенний вкус.

– Нет, ты говори, – лицо отца Авеля выражало чуткое внимание. – Болящей, хочешь сказать?

– Болящей, – Лука подхватил смягчающее слово.

– Не требуют здравии врача, но болящии. Ты не замечал, что вокруг одни больные? И кривые, и косые, и хромые, у кого сердце, у кого желудок. А мозги… – монах постучал гнутым пальцем по выпуклому лбу. – Церковь, она ж больничка, настоятель вместо главврача, причастие всё равно что лекарство. Помогает многим… А что для доктора главное? Не навреди! Но только не все такие. У нас что в церквях, что в больницах – везде одно и то же. Кто пациенток под наркозом того… Кто последние деньги тянет. Кто залечит. Какою мерой мерите, такой отмерено будет… В моём городе мужик врача зарезал, хирурга. Прям в кабинете. За то, что мать загубил. А как ты хотел? – он не дождался ответа, и, приглушая пыл, снизил голос и опять напомнил: – Не здравии, но болящии… Как говорится, мы в ответе за тех, кого причастили.

Лука понял не всё из того, что услышал, но подумал, что нездоровых вокруг и правда хватает. И, конечно, свечница была из таких.

Он посмотрел на монаха, заслонившись козырьком ладони, чувствуя, что тот ждёт от него чего-то, и почему-то добавил:

– Помню, как она свечки тушила. Двумя пальцами.

Откуда-то затрещала барабанная дробь дятла и так же неожиданно пропала.

– А как она к отцу относилась?

– Хорошо.

– А он к ней?

– Тоже.

– Его вообще прихожанки любят? – отец Авель как-то неприятно подмигнул, и Лука, ощущая неловкость, пробормотал:

– Ага.

– Ага, ага… – передразнил монах. – Ох, чего ты знаешь… – он вновь подмигнул и пошлёпал ладонью по кулаку.

Лука опешил, это был школьный вульгарный жест. Прямое хамство. Надо бы оскорбиться за отца. И он бы оскорбился в другое время, но сейчас… Он почувствовал, как покраснел и от осознания этого краснеет ещё больше.

Бывалым движением отец Авель стянул листы и отсёк у земли.

Лука схватил и подставил пакет и тоже принялся рвать черемшу.

Листья шелестели и мягко поскрипывали, окрашивая пальцы, которые становились желтоватыми.

Не вставая с корточек, они перемещались по поляне, как два бойца сумо.

– Папа всегда против блуда, – наконец сказал Лука.

– Пральна… Кто громче всех, те сами… – монах выразился нескладно, но его мысль угадывалась легко.

Пакет распух от листьев.

Они молча пошли обратно, переступая