жертвенную одежду, сводчатая комната, рассматриваемая сновидицей в качестве гробницы, и личностное обязательство, ассоциируемое с переживанием подчиненности. Это обязательство, как она его называла, предполагало некий ритуал посвящения с рискованным спуском в склеп смерти, который символизировал тот путь, когда она оставила Церковь и семью, чтобы прийти к Богу своим собственным путем. Фактически она в символической форме повторила путь Христа и, как он, страдала от ран, полученных перед смертью.

Жертвенная одежда символизируется намотанной вокруг тела простыней или плащаницей, в которую был завернут распятый Христос, помещенный затем в гробницу. В завершение сна появляется фигура мужчины-целителя, легко ассоциируемая со мной, ее аналитиком, фигура, возникающая в своей естественной роли друга, полностью знающего о ее переживаниях. Он разговаривает с ней теми словами, которые она не может даже и слышать, но его руки убеждают и приносят чувство исцеления. В этой фигуре можно почувствовать прикосновение и слово доброго пастыря, Орфея или Христа, как посредника, но, конечно, и как целителя. Он стоит на стороне жизни и должен убедить ее, что она может теперь вернуться из-под сводов смерти обратно в жизнь.

Можем ли мы назвать это возрождением или воскресением? Или и тем и другим? Существенная часть ритуала происходит в конце: прохладный ветер или вода, струящаяся по телу, являются изначальным актом очищения от смертного греха, сутью истинного крещения.

У этой же женщины был и другой сон, в котором она чувствовала, что ее день рождения пришелся на день воскресения Христова. (Это было даже более значимо для нее, чем воспоминание о собственной матери, которая никогда не подбадривала ее, укрепляя в ней уверенность в себе, в чем сновидица так нуждалась в детстве в дни своего рождения.) Но это не означало, что она отождествила себя с фигурой Христа. Чего-то ей недоставало, чтобы пережить чувство всей его мощи и славы; и по мере того как она стремилась дотянуться до него с помощью молитвы, Христос и его крест устремлялись в небеса, оказываясь вне ее досягаемости.

В этом втором сне она прибегла к помощи символа возрождения в виде восходящего солнца, и тут-то и начал прорисовываться новый женский символ. Прежде всего он возник как «зародыш в наполненном водой садке». Затем она перетащила восьмилетнего малыша через водную преграду, «пройдя опасное место». После чего появилось новое видение, в котором она уже не чувствовала больше ничего угрожающего или вызывающего страх смерти. Она находилась «в лесу у небольшого источника в виде водопада… повсюду рос зеленый виноград. В руках я держала каменный кувшин, наполненный водой из источника, в котором росли зеленый мох и душистые фиалки. Я стояла под водопадом, и вода лилась по моему телу. Струи воды золотились и блестели шелковистыми нитями. Я чувствовала себя ребенком».

Ощущение переживания этих событий вполне понятно, хотя тут есть и опасность утраты некоторых внутренних значений в зашифрованном описании столь многих меняющихся образов. Кажется, что здесь мы столкнулись с процессом возрождения, благодаря которому к сновидице в образе ребенка вернулась окрещенная природой духовная самость. Между тем женщина сама спасла ребенка, который был, в некотором смысле, в возрасте наиболее драматического периода ее собственного детства. Она перетащила его через водную преграду, пройдя опасное место. Тем самым она обозначила свой страх парализующего ощущения вины в связи с тем, что должна отдалиться слишком далеко от общепринятой религии своей семьи. Но религиозный символизм знаменателен и тем, что его всегда недостает. Природа в этом смысле несравненно богаче; ясно, что скорее всего мы находимся в царстве пастыря Орфея, нежели вознесенного Христа.

За этим сном последовал еще один, который привел женщину к церкви, напоминавшей церковь в городке Асизи с фресками святого Франциска работы Джотто. Здесь она почувствовала себя как дома и лучше, чем в других церквах, возможно, потому, что святой Франциск, как и Орфей, был религиозным человеком по природе. Ее чувства по поводу перемены в религиозной принадлежности, оказавшейся для нее столь болезненной, оживились, но теперь она верила, что переживет это с радостью, вдохновленная светом природы.

Эта серия сновидений закончилась эпизодом, отдаленно напоминающим культ Диониса. (В каком-то смысле это было напоминание о том, что даже Орфей может иногда удаляться от плодотворной силы животного-бога в человеке.) Ей снилось, что ее ведет за руку ребенок с чудесными волосами. Счастливые, они участвуют в празднестве вместе с солнцем, лесом и всеми цветами вокруг. В руках у ребенка-девочки маленький белый цветок, который она кладет на голову черного быка. Бык тоже участвует в празднестве, он убран праздничными украшениями. Такие детали сновидения напоминают древние ритуалы – празднества в честь Диониса, на которых бог изображался в образе быка.

Но сон на этом не кончился. Женщина добавила: «Несколько позже бык оказался проткнутым золотой стрелой». Здесь, помимо Диониса, возникает ассоциация с другим дохристианским ритуалом, в котором бык играет символическую роль. Персидский бог Солнца Митра приносит быка в жертву. Он, как и Орфей, символизирует стремление к духовной жизни, способной одержать верх над первобытными животными страстями человека и после церемонии посвящения принести ему (человеку) мир.

Эта серия образов подтверждает предположение, высказываемое по поводу многих фантазий или сновидений подобного рода: не существует окончательного мира, точки покоя нет. В своих религиозных поисках мужчины и женщины, в особенности те, кто живет в современных христианских обществах, до сих пор находятся во власти древних традиций веры, которые настаивают на своем превосходстве. Это и есть конфликт языческих и христианских верований, или, иначе говоря, конфликт возрождения и воскресения.

Непосредственный ключ к решению такой дилеммы можно обнаружить в первом сне женщины-пациентки, в любопытном символическом эпизоде, искомую деталь которого можно легко и не заметить. Женщина говорит, что в своей смертной гробнице она увидела перед своими глазами красные кресты на золотых дисках. Позже в ее анализе прояснилось, что она пережила глубокую психическую перемену и вышла из этой «смерти» к новой жизни. Нетрудно вообразить в связи с этим, что образ, пришедший к ней в глубины ее отчаяния, мог в каком-то смысле предвещать ее будущую религиозную установку. В дальнейшем она фактически доказала самой себе, что красные кресты воплощали ее преданность христианской установке, в то время как золотые диски указывали на ее близость к дохристианским мистериальным религиям. Ее видение подсказало ей, что необходимо примирить эти христианские и языческие элементы в новой жизни, которая ей предстоит.

И еще одно, последнее, но важное наблюдение связано с древними ритуалами в их отношении к христианству. Ритуал посвящения, составляющий часть Элевсинских мистерий (обряды поклонения богиням плодородия Деметре и Персефоне), считался подходящим не