усмехнулся. На Земском соборе они костьми лягут за того, кто пообещал им такой шанс.

Убедившись, что грамота почти закончена, а Митька дошел до нужной кондиции — дышит тяжело, глаза безумные.

Я выдержал театральную паузу и с размаху ударил ладонью по столешнице.

Бах!

Пламя свечи испуганно метнулось в сторону. Свистун подпрыгнул, выронив перо и ляпнул жирную кляксу на пергамент.

— Нет! Повременим! — рявкнул, резко выхватывая исписанный лист из-под носа опешившего писаря. — Негоже мне нынче смотрины устраивать, народ баламутить перед Земским собором. Вот как пройдет Собор — тогда и разошлем!

Скомкав черновик, грамоту бросил на стол.

— Пшел вон! — рыкнул я на Митьку. — И чтоб язык за зубами держал!

Подьячего сдуло из кабинета быстрее урагана. Дверь захлопнулась.

Власьев, все это время безмолвной тенью стоявший у стены, озадаченно пожевал губами. Сперва на его лице читалось искреннее непонимание. Но шестеренки в голове закрутились быстро. Взгляд дьяка внезапно прояснился.

— Да он… — восхищенно выдохнул Афанасий Иванович. — Он же… К вечеру уже во всех кружалах Китай-города шептать будет, кому грамоты о смотринах писаны!

— Именно, Афанасий. — Я опустился обратно в кресло, чувствуя приятную усталость от блестяще разыгранной партии. — Слух пойдет по Москве, как лесной пожар. А там и до нужных теремов доберется.

Власьев тихо рассмеялся, качая головой.

— Изящно, княже. Ох и изящно. Забегают, засуетятся…

— Так грамот не было. Я им ничем не обязан, — улыбнулся я, глядя на смятый комок пергамента. — Но услышав, сами меня кликать будут.

Улыбка Афанасия Власьева еще не сошла с губ, когда тишину кремлевского кабинета разорвал надсадный, тягучий скрип несмазанных осей. Тяжелый гул прокатился по брусчатке внутреннего двора, заставив слюдяные оконца мелко задребезжать в переплетах.

Оставив дьяка переваривать запущенную интригу со смотринами, я распахнул створку окна.

Внизу были распахнуты Спасские ворота, пропуская длинную вереницу подвод, укрытых грубой рогожей. Лошади хрипели, мотая мордами и роняя клочья пены на камни. Стража суетливо оттесняла зевак. Воздух наполнился гомоном десятков голосов, руганью возниц и лязгом оружия.

Обоз прибыл. Тот самый, за которым я посылал дядьку Поздея и Скопина.

Накинув на плечи легкий опашень, быстро миновал переходы дворца и спустился на Красное крыльцо. Навстречу по каменным ступеням уже поднимались двое.

Дядя Поздей выглядел так, словно его протащили волоком на аркане от самой Шуи. Лицо осунулось, приобретя землисто-серый оттенок дорожной пыли, глаза глубоко запали. Он ступал тяжело, волоча ноги и опираясь ладонью на ножны сабли, словно на клюку.

Следом, чеканя шаг, поднимался Михаил Скопин-Шуйский. На скуле молодого воеводы запеклась темная корка ссадины, богатый кафтан оказался безжалостно распорот на левом плече, обнажая звенья кольчуги. Но осанка оставалась безупречной.

— Добрались, — сипло выдохнул Поздей, едва переступив порог прохладных сеней, куда я жестом пригласил прибывших.

Стянув запыленную шапку, дядя бессильно рухнул на дубовую лавку. Приняв из рук подбежавшего служки ковш с квасом, он осушил его в три жадных глотка, расплескав половину на грудь.

— Выгребли мы их вотчину, — наконец прохрипел Поздей, утирая бороду тыльной стороной ладони. — До самого донышка выскребли. Мехов — амбары трещат. Утвари золотой, кубков, блюд — не счесть. И монеты взяли богато.

— Гладко прошло? — прищурившись, я окинул взглядом помятые доспехи командиров.

Дядя скрипнул зубами, массируя ушибленное колено.

— Какое там. Не поверили, даже собак на нас спустили. Опять же, кое-кто пытался воду мутить. Подговаривали охрану сундуки отбить, а нас порешить сонными. Но управились. Так еще и под Владимиром лихие люди путь преградили, пришлось прорубаться.

Поздей перевел тяжелый взгляд на своего спутника.

— Если б не князь Михаил, туго бы пришлось. Двоих зачинщиков лично разрубил. Своих же, боярских детей, что смуту поднять хотели. Кровью верность доказал.

Разговор стих. Настал момент истины.

Повернувшись, я шагнул к Скопину-Шуйскому. Передо мной стоял человек, который только что привез родовую казну — фундамент могущества многих поколений — прямо в руки того, кто низверг его семью. Загнал дядю в темницу. Уничтожил влияние клана. Любой другой затаил бы черную злобу, опустил глаза или начал подобострастно лебезить, вымаливая прощение для родни.

Михаил выдержал паузу. Ни затаенной ненависти, ни рабской покорности.

— Свое же гнездо разорил, князь, — негромко, чтобы слышали только мы трое, произнес я. — Добро дедовское мне в руки отдал. Не грызет совесть?

Скопин-Шуйский не отвел взгляда. Желваки на его лице дрогнули, пальцы сжались на эфесе, но голос прозвучал ровно:

— Дядя сам сжег наше гнездо, княже, когда поднял саблю на царя и вверг город в кровь. Мой род забыл о долге. — Михаил чуть вздернул подбородок. — Я сделал выбор. Принимай.

— Благодарю за службу, Михаил Васильевич. Все вернется сторицей, — посмотрел я в глаза Михаилу. Почти своему ровеснику. — И тебя, дядя. Пойдем глянем, чего там. — И мы направились обратно во двор.

Стража уже срывала грязные рогожи с телег. С глухим стуком откидывались тяжелые кованые крышки сундуков, обнажая тусклый, завораживающий блеск серебра, золотых чаш и собольих шкурок.

Тяжелая кованая крышка со скрежетом откинулась назад, ударившись о стенку телеги. Внутри тускло блеснуло серебро.

Талеры-ефимки, мелкая серебряная чешуя — все лежало вперемешку, набитое под самую верхушку. В соседних коробах, плотно перевязанных сыромятными ремнями, покоилась мягкая рухлядь. Густой, искрящийся на солнце соболиный мех, чернобурки, горностаи. Рядом громоздились ларцы с кубками, чеканными блюдами и окладами икон, усыпанными самоцветами. Родовая казна Шуйских, копившаяся десятилетиями, теперь лежала посреди кремлевского двора.

Поздей извлек из-за пазухи свернутый трубкой пергамент и протянул его мне.

— Роспись, — пояснил дядя, растирая шею. — Считали наспех, дабы время не терять. Звонкой монетой тут около тридцати тысяч рублев выйдет. А мехов, золотой утвари да камней… Без счета.

Цифры били наотмашь.

— Ей! — рявкнул я, не отрывая взгляда от серебра. — Власьева ко мне! Живо!

Афанасий Иванович возник на крыльце незамедлительно, словно караулил за дверью. Спустившись во двор, он степенно подошел к подводам. Его взгляд скользнул по открытым сундукам. На какую-то долю секунды маска невозмутимого царедворца дала трещину: глаза дьяка округлились, а тонкие губы беззвучно шевельнулись, подсчитывая примерную стоимость сваленного в кучу богатства.

— Принимай хозяйство, Афанасий, — скомандовал я, сворачивая черновую опись. — Нужна точная оценка. Все пересчитать и в книги занести. До последней полушки.

Власьев мгновенно взял себя в руки. Сцепив пальцы на животе, коротко поклонился.

— Эх, — горестно вздохнул он. Сделаем. Прикажу немедленно кликать