выходили из палаты выжатыми досуха, уже не помышляя об интригах — добраться бы до постели. Яна Бучинского стража увела в его покои под замок.

Я посмотрел на Олега, безмолвной скалой застывшего у дверей, и Поздея. Откинувшись на высокую спинку кресла, прикрыл горящие от недосыпа глаза и позволил себе расслабиться. Можно было выдохнуть.

Я лениво потянулся к кубку с квасом, когда с улицы вдруг донесся многоголосый гомон. Тишину кремлевских палат разорвали конское ржание, лязг железа и зычные окрики караульных. Оставив кубок, я быстро шагнул к распахнутому окну.

Внизу, во внутреннем дворе, клубилась серая пыль. Сквозь открытые Спасские ворота въезжал конный отряд. Всадники держались в седлах тяжело, уставшие лошади роняли — гнали их, явно не жалея.

Впереди, на мощном гнедом жеребце восседал дед Прохор. Он возвращался с охоты.

Спустя минут двадцать дед уже тяжело топал по дубовым ступеням. Створка распахнулась. Прохор Евстигнеевич переступил порог. Кольчуга под распахнутым кафтаном посерела от дорожной грязи, лицо осунулось, а в глубоких морщинах залегла глухая усталость. Однако взгляд из-под кустистых седых бровей оставался цепким, а на губах играла жесткая, хищная усмешка.

Олег и Поздей невольно отступили на шаг, освобождая дорогу отцу.

— Добрались, Андреюшка, — рокотно выдохнул дед, стягивая запыленную шапку.

— Гладко ли прошло? — негромко спросил я, подходя вплотную к родичу.

— Как велено. — Прохор удовлетворенно крякнул. — Места у нас глухие, лихого люда по трактам гуляет в достатке. Заблудились ляхи в лесах. Все четверо сгинули, ни единого следа не сыскать.

Слова старого воина прозвучали буднично, но за ними стояла безжалостная, кровавая работа.

Дед сунул широкую ладонь за пазуху и извлек на свет плотный, свернутый трубкой пергамент. Красный сургуч чужой печати остался нетронутым.

— А вот и грамотка, что они Сигизмунду везли.

Глава 15

Глава 15

Красный сургуч с печатью Гонсевского вызывающе блестел в тусклом пламени свечей.

Одним движением я его сломал и, развернув пергамент, впился взглядом. Но, как и в послании Мнишек, латиница издевательски выстраивалась в витиеватые польские фразы.

«В моем времени английский был международным языком, — зло подумал я. — А здесь изволь учить ляшский, ну и татарский тоже пригодится».

Дед Прохор стоял напротив стола, сложив на груди руки. Дядя Поздей, пристроившийся в углу на лавке, шумно зевнул, прикрыв рот ладонью. Олег сидел рядом со скучающим выражением лица.

— Олег, найди Бучинского и приведи.

Дядюшка тут же поднялся и пошел искать секретаря.

Ждать пришлось недолго. Спустя десяток минут стража втолкнула в кабинет Яна Бучинского.

Он поправил ворот кафтана и замер, преданно глядя мне в лицо.

— Садись, Ян, — указал я на лавку. — Оцени-ка письмецо.

Бучинский осторожно опустился на лавку. Когда я пододвинул к нему письмо Гонсевского, поляк невольно подался вперед. Быстро пробежался взглядом по строчкам, и я заметил, как тонкие пальцы секретаря невольно сжали край пергамента.

— Ох… — выдохнул он, и в голосе проскользнуло нечто среднее между восторгом и страхом. — Это письмо пана Гонсевского… королю Сигизмунду.

— О том нам ведомо, — махнул я рукой. — Ты читай давай, что пишут.

Дед Прохор хищно прищурился.

Бучинский сглотнул и заговорил быстро, стараясь не запинаться.

— Пан посол в великом смятении. Пишет, что в Москве всё перевернулось вверх дном. Что власть взял… Князь Старицкий. — Ян запнулся, бросил короткий взгляд на меня и тут же вернулся к грамоте. — Называет вас опасным и хитрым, лишенным всякой жалости. Жалуется королю, что вы откровенно презираете шляхту, плюете на дипломатический политес и иезуитов к ногтю прижали.

— Не чту ляхов? — Я невольно усмехнулся. — Дальше читай.

Поздей в углу довольно крякнул, а Олег лишь сильнее сжал рукоять сабли.

— Гонсевский думает… — Бучинский заговорил тише. — Грядущий Земский собор ничего не решает. Он пишет, что, если не вмешаться немедля, Старицкий точно станет царем. И тогда Польша потеряет Русь навсегда.

Я барабанил пальцами по столешнице, слушая перевод.

— И какой же выход видит ясновельможный пан? — спросил я.

— Просит золота, — почти прошептал Ян. — Огромные суммы. Пишет королю, что бояр надобно покупать не скупясь. Слезно молит Сигизмунда дать средства. Дабы хоть так могли влиять на политику царства Московского, когда Старицкий сядет на престол.

Я откинулся на спинку кресла. В груди шевельнулось холодное, почти физическое удовлетворение.

— Слышали, господа? — Я обвел взглядом своих родственников. — Мы с вами нынче дорого стоим. Пан посол считает, что без золота с нами не сладить.

— Пусть шлет. — Дед Прохор оскалился в густую бороду. — Золотишка много не бывает. А гонцов… гонцы снова в лесу потеряются. Уж больно места у нас для ляхов неудобные.

Я забрал письмо у притихшего Бучинского. Теперь у меня на руках была идеальная удавка для любого боярина, который на решит заикнуться о выгоде союза с Сигизмундом.

— Ступай, Ян. Отдыхай, — кивнул я страже. — Только помни: это письмо видел только ты. И если хоть слово из него вылетит за пределы этого кабинета… — Я не закончил, но Бучинский понял всё без слов.

Когда секретаря увели, я посмотрел на притихших родичей.

— Ну что? Пора готовить ответный ход. Раз Гонсевский хочет покупать бояр, мы дадим ему такую возможность. Только продавать будем дорого. Да и подумать надо, как письмо доставить королю, а то не пришлет еще денег.

Приказав накрыть стол, мы перекусили, продолжая обсуждать письмо посла, а там и спать разошлись.

Утро началось с тягучего колокольного звона.

Стоять утреннюю службу в соборе было привычно и почти не в тягость, хоть я с удовольствием бы спал.

Под древними, закопченными сводами монотонно читались молитвы. Воздух был густым от ладана и запаха сотен тел. Патриарх Иов, опираясь на резной посох, вел службу. А за моей спиной застыли думные чины. Отбивая бесконечные поклоны, я заставлял себя сохранять на лице маску благочестия. Хотя в голове роились разные мысли: когда, блин, это закончится, задница чешется неимоверно, а надо терпеть.

Когда служба закончилась, наступил завтрак в кругу родичей. Я жевал механически. Вкуса не чувствовал, только сухость в горле и глухое раздражение.

Перекусив, пересилил лень и направился в казенный приказ, где Власьев с дьяками все еще считали богатство Шуйских.

Подьячие сновали вокруг. Скрипели перья и звенели свинцовые гирьки на весах, щелкали костяшки счетов.

Афанасий Власьев выглядел бодрым и довольным. Заметив меня, глава