Посольского приказа отложил счетную книгу и шагнул навстречу, сияя, как начищенный ефимок.

— Считаем, Андрей Владимирович, — с нескрываемой гордостью доложил дьяк, утирая рукавом пот со лба. — Всю ночь не смыкали глаз. Только звонкой монеты, если на наши переводить, уже тысяч на пятьдесят набрали, и то половина. К полудню, Бог даст, общую опись подготовим.

Я молча кивнул, обходя ряды сундуков, и задумался…

В Москву сейчас стягивались выборные люди из городов. А кроме как с нижегородскими, я дел не имел ни с кем, и знают они меня только по слухам. А сами и не видели ни разу.

— Афанасий Иванович. — Я повернулся к дьяку, глядя, как очередной подьячий с трудом тащит мешок. — Продолжай, но есть еще и другое дело. Слушай наказ: к вечеру повелеваю собрать в Кремле всех прибывших выборных людей от городов. Всех до единого.

Власьев замер, удивленно приподняв брови.

— Устроим пир, — отрезал я, не давая ему времени на возражения. — Но в честь городов русских. Эти люди должны увидеть щедрого и сильного хозяина, который знает их нужды. И не даст в обиду ни себя, ни их.

Это надо было сделать еще раньше, не догадался. Умная мысля приходит опосля.

— Исполню, княже. — Власьев коротко поклонился.

Я еще раз окинул взглядом происходящее и направился на выход с подворья.

— Засиделся я в Кремле, дядюшка, — бросил я на ходу. — Прокатимся по Москве, посмотрю, как народец поживает.

Выйдя с подворья, я запрыгнул в седло Черныша, который преступил копытами, и погладил его по шее.

— Тише, бродяга. Сейчас разгуляемся, — прошептал я.

Олег уже сидел в седле своего серого в яблоках мерина, привычно проверяя, легко ли выходит сабля из ножен.

Рядом десяток сторожей уже взбирались в седла.

— Куда двинем? — негромко бросил Олег, поправив шапку.

— К торгу в Китай-город.

Мы тронулись. Копыта звонко зацокали по брусчатке, выбивая дробный ритм. Проехали мимо Архангельского собора, мимо кучкующихся у палат подьячих, которые провожали нас взглядами. Для них мой выезд без пышности был странен, вопиющее попрание традиций. Но мне было плевать, шел я дорогой Дмитрия, но не наглея.

У Спасских ворот караул вытянулся, и мы выплеснулись из тени надвратной башни в бурлящую Москву.

Ехали неспешно. Впереди пара сторожей, за спиной Олег.

Черныш нервно прядал ушами. Я смотрел на прохожих, а они на нас. Простой люд замирал, видя богатый конвой, и торопливо снимал шапки, не зная точно, кто именно едет.

А те, кто узнавал меня, начинали кланяться и крестить.

Выйдя в Китай-города, на пересечении двух узких улочек, ведущих к торгу, мы уперлись в пробку.

Тяжелая телега, нагруженная мешками, намертво засела в глубокой яме, до краев заполненной зловонной жижей. Колесо ушло в грязь почти по самую ось. Изможденная, тощая лошаденка хрипела, роняя клочья пены, а её бока ходили ходуном под ударами кнута.

— Но, пошла! Пошла, окаянная! — орал возница, заходясь в бессильной злобе. Его приятели-мужики, такие же потные и злые, упирались плечами в борта, но ноги скользили по жиже, не давая никакой опоры.

Но самым диким в этой картине был не избитый скот. Рядом с ямой суетился тщедушный монашек в засаленной рясе. С благостным лицом он размахивал кропилом, щедро поливая грязное колесо водой из медного ведерка.

— Изыди, бес, из-под земли! Укрепи, Господи, дерево против скверны! — завывал он.

Толпа крестилась. Кто-то вздыхал, давая советы хлестнуть сильнее по морде, чтобы лошадь страх божий почуяла.

— Стой, — бросил я Олегу, натягивая поводья.

Спешился раньше, чем охрана успела среагировать. Сторожа рявкнули, расчищая путь:

— Пр-р-рочь! Князь Старицкий едет!

Толпа охнула и отхлынула. Возница замер с занесенным кнутом, вжав голову в плечи.

Я подошел к монашку. Тот застыл, мелко крестясь уже в мою сторону.

— Водица, говоришь, поможет? — негромко спросил я.

— Так… бес же в грязи засел… — пролепетал он.

Я молча вырвал ведро у него из рук и выплеснул содержимое в яму.

— Иди с миром, отче. Пока я тебе это ведро на голову не надел. — Кивнул Олегу, и тот коротким тычком в плечо отправил изгонителя бесов подальше.

— Олег. — Я указал на толстую дубовую жердь, подпиравшую соседний забор. — Неси сюда, а вы, люди православные, навалились на борт, но только по моей команде! — скомандовал я мужикам.

Те, почуяв, что их не собираются пороть, суетливо закивали.

— Вниз суй, под ось, — командовал я, указывая Олегу место для рычага. — Так, теперь опору… вон тот камень подложи.

Я встал рядом.

— А ну, православные, навалились! — гаркнул я, упираясь рукой в холодную, мокрую древесину жерди вместе с Олегом. — И-и-и… раз!

Дерево натужно скрипнуло. Жердь выгнулась. Задняя часть телеги медленно, со стоном начала выходить из плена. Колесо, чавкнув, показалось над поверхностью.

— Ходу! Но-о-о! — заорал возница, дернув лошадь под уздцы.

Телега качнулась, перевалила через край ямы и выкатилась на сухой участок.

Народ замер в каком-то ступоре. Они смотрели то на очистившуюся от грязи телегу, то на мои руки, испачканные в щепе и пыли, то на волшебную дубину.

Я вытер ладони о поданный Олегом платок и легко запрыгнул в седло.

— На Бога надейтесь, православные, — бросил я громко, забираясь в седло, — а сами не плошайте.

Дав шенкеля коню, я поскакал дальше и кожей почувствовал, как за моей спиной рождается легенда. О князе, который грязи не боится и бесов бревном гоняет.

Вскоре узкие улочки выплюнули нас на торг.

Он встретил криками и запахом свежепеченого хлеба, сыромятной кожи, дегтя, пряностей, конского пота и рыбы. Шум стоял такой, что приходилось кричать, чтобы услышать друг друга. Сотни деревянных лавок, навесов и просто расстеленных на земле рогож тянулись бесконечными рядами. Тут были и суровский, и охотный, железный, хлебный…

— Спешимся, — скомандовал я, спрыгивая с Черныша и передавая поводья одному из сторожей.

Олег недовольно крякнул, сдвинув шапку на затылок.

— Опасно, Андреюшка. В такой толпе ножом пырнуть — дело одного вздоха.

— Держитесь рядом, но людей не пугайте, — отрезал я, шагнув в гудящую людскую реку.

Мы пошли сквозь ряды.

Вот хлебный. Горы муки, кули с зерном. Я остановился у дородного, бородатого купца, который смерил меня настороженным взглядом. Охрана за спиной деликатно, но жестко оттеснила зевак.

— Почем рожь нынче? — спросил я, зачерпнув горсть зерна из