тебе воля, князь, — спокойно ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Только не сейчас. Как Земский собор отгремит, так и поедешь в свою вотчину. Отдохнешь от дел мирских. Под крепким приглядом, разумеется.

Мстиславский довольно усмехнулся в усы.

Повисла короткая пауза.

— Ну, раз Собор на носу, да казна Шуйских в твоих руках… Видимо, поход-то на Крым откладывается? Али потянешь?

В груди внезапно стало пусто. Крым. Армия.

Я забыл.

Усилием воли я удержал лицо. Ни один мускул не дрогнул. Я медленно, с достоинством кивнул, словно именно эту государственную проблему и обдумывал.

— Вот об этом я и хотел с тобой потолковать, Федор Иванович, — мой голос звучал ровно, с легкой задумчивостью правителя, сверяющего часы с мудрым советником. — Всё взвешиваю. Как по-твоему, какова цена этой затее?

Мстиславский оживился.

— Дурная затея, Андрей Владимирович. Пустая, — князь пренебрежительно махнул рукой. — Погонять татар в Диком поле — это мы завсегда можем. Саблями помахать да улусы пожечь. Но Дмитрий же не набег задумал, он Азов и крымские города брать хотел. А для того наряд пушечный нужен большой. Стенобитные пищали.

Князь подался вперед, впившись в меня тяжелым взглядом.

— Ты прикинь умом. Каждую такую пушечку то тащат шестьдесят коней. Шестьдесят! По голой степи. Медленно плетутся. Крымчаки то в открытый бой не полезут. Они налетят, перебьют коней издали из луков и уйдут. Да будут кружить малыми отрядами и в ловушки заманивать коли по следу пойдем. И всё. Встанет наше войско посреди степи намертво. Ни вперед с пушками, ни назад без них. А пока стоять будем силы свои соберут в кулак. Ну случись побьем мы их. Так и Османы придут на помощь то, нынче они в силе. Да и остальные просто смотреть что ли будут? Ляхи и Шведы. Наваляться коли слабину почуют.

Я слушал его, и перед глазами разворачивалась картина колоссального фиаско.

В коридоре послышались тяжелые, шаркающие шаги множества ног и приглушенная ругань. В проеме двери показалась голова Олега.

— Андреюшка, — глухо позвал он. — Приволокли голубчиков твоих. Кат угли раздул, можно начинать.

Я медленно поднялся с лавки.

— Благодарю за беседу, Федор Иванович, — я слегка поклонился Мстиславскому. — Твой совет мне зело пригодится. Отдыхай.

Я вышел в сырой коридор подземелья, пару шагов и зашел в пыточную.

Здесь пахло застарелой кровью, мышами и раскаленным железом. Кат, грузный мужик с голыми по локоть руками, уже раздул угли в жаровне, и они светились багровым светом.

Двое ночных поджигателей уже висели на дыбе, едва касаясь носками сырого каменного пола. Их лица представляли собой сплошной синяк, залитый запекшейся кровью.

— Начинать? — хрипло осведомился палач, берясь за раскаленные клещи.

— Погоди, — я поднял руку, останавливая его. — Выйди за дверь. Все выйдите.

Дядюшка нахмурился, но спорить не стал, вытолкав ката и Волынского в коридор. Оставшись с пленными с глазу на глаз, я подошел вплотную. От них несло животным ужасом.

— Слушайте меня внимательно, — мой голос звучал тихо, без злобы. — Вы покойники. Это вы и сами знаете. Но у вас есть выбор: как именно умереть.

Один из них, с разорванной губой, судорожно сглотнул, тараща на меня заплывшие глаза.

— Я могу позвать мастера обратно. Он выпытает из вас все, а потом вас посадим на кол. Будете подыхать дня три, моля о смерти. А могу предложить иное. Вы называете мне имя того, кто надоумил вас поджог устроить. И я дарую вам жизнь. Отправлю далеко, в Сибирь, лес валить да остроги строить. Жизнь собачья, но зато своя, целая. Думайте. Считаю до трех. Раз…

— Не губи, светлый князь! — заверещал второй, задергавшись в путах. — Скажу! Всё скажу, как на духу! Виновны. Бес попутал.

— Говори, — холодно бросил я.

— Человек то был… рыжий такой, с бельмом на левом глазу. Он нам серебро в кабаке на Варварке отсыпал!

— Кто таков? Чьих будет?

— Так он завсегда на Аглицком подворье трется! Толмачом у них, аглицким немцам прислуживает! Навроде у них!

Я отступил на шаг. Ну вот и все, так и думал.

— Жить будете. В Сибири, — бросил я и направился к двери.

Выйдя в коридор, я услышал приглушенные ругательства. Причем ругались не по-нашему. Отборная брань, щедро сдобренная гортанными звуками, доносилась из соседней клети.

Я недоуменно уставился на Олега.

— Это еще кто? Мы что, иноземцев похватали?

Дядюшка виновато почесал затылок, сдвинув шапку.

— Да понимаешь, Андреюшка… Это голландец твой. Питерсон который.

— Вы зачем Яна в темницу приволокли⁈ — я почувствовал, как дернулся глаз.

— Так ведь! — начал оправдываться Волынский. — Стрельцы то начали татей крутить, а этот выскочил, орет дурниной, кидается на всех подряд, руками машет! Вот и не разобрали в темноте, кто там буянит, ну и до кучи в телегу кинули, чтоб под ногами не путался. А тут уж…

— Открывай.

Засов лязгнул. В темной, сырой клети на охапке гнилой соломы сидел Ян Питерсон. Лицо в саже, рубаха порвана на плече, глаза безумные. Он находился в состоянии глубокого, непроглядного шока.

Увидев меня, Ян вжался в стену.

Я медленно опустился перед ним на корточки.

— Тише, Ян. Тише, друг мой, — я повернулся и указал на флягу на поясе Волынского, который тут же мне ее протянул, и я ее передал Яну. — Пей. Всё закончилось.

Голландец трясущимися руками вцепился во флягу, жадно глотая воду.

— Мой товар… Мое серебро… — прохрипел он, едва переводя дух.

— Товар цел. Серебро цело. Подворье отстояли, — я положил руку ему на плечо, сжав крепко и ободряюще. — Ты гость и мой друг Ян. А кто покушается на моих — тот покушается на меня.

Питерсон поднял на меня взгляд. Ужас в его глазах медленно сменялся осознанием.

— Я прикажу отвезти тебя обратно, — мягко, но безапелляционно сказал я. — Отмоешься, выспишься. А завтра придешь и мы поговорим.

Мы вернулись в палаты, я приказал позвать и дядю Поздея вместе с дедом. И когда все собрались я рассказал о произошедшем.

— Англичане, значит, — прервал тишину Поздей, останавливаясь у окна. — Ну, дозволь, Андреюшка, я сотню стрельцов возьму. Разнесем их подворье по бревнышку. Крови пустим, чтоб знали, как на московской земле такое творить.

Я отрицательно покачал головой.

— Нет, дядюшка. Если мы ответим тем же, поднимется вой. Начнут