кричать про диких московитов. Опять же торговля встанет. Мало ли как смогут напакостить. Мы по-другому сделаем.

Родичи переглянулись.

— Выпотрошить их надобно, — я откинулся на спинку кресла, глядя в потолок. В голове уже выстраивался план. — Слушай мою волю. За сегодняшний день должны вызнать все об Английском подворье. Сколько у них ночной стражи? Какие замки на амбарах висят? Где собаки привязаны? Где спят? И сколько у них там товара и какого. И толмача того рыжего взять можете, только тихо и все у него вызнать. А потом в землю закопать. Ишь чего тварь по слову их Москву палить удумал.

Я подался вперед.

— Завтра ночью мы нанесем им визит. Мы вынесем их склады подчистую. Всё сукно, всё серебро, все запасы. Тихо. В портках одних останутся. Мы ж тоже штуковать умеем.

Лицо деда расплылось в широкой, хищной улыбке. Он оценил масштаб.

— Это ж татьба неслыханная… — восхищенно выдохнул Поздей.

Глава 17

Глава 17

Вернувшись в покои, я рухнул на кровать, даже не позволив служке стянуть с меня сапоги. Сил на раздевание не осталось. До рассвета оставалась пара часов, и я провалился в тяжелый, глухой сон.

Пробуждение было жестким. Меня вырвал из небытия тягучий, раскатистый звон благовеста. Солнце уже безжалостно било сквозь окно.

Я сел на кровати, с хрустом разминая шею. В теле чувствовалась свинцовая тяжесть, но голова работала ясно.

Никто в здравом уме не должен даже помыслить, что я к этому причастен.

Умывшись ледяной водой и наскоро переодевшись в свежий кафтан, я направился в Успенский собор.

На службе я истово крестился, отбивал положенные поклоны. Патриарх Иов монотонно читал молитвы.

Едва мы вышли из собора на залитую солнцем Соборную площадь, я начал представление.

Кремль должен был вздрогнуть, а все шептаться, что я сегодня особенно деятелен.

— Афанасий Иванович! — громко, так, чтобы все услышали, окликнул я Власьева, который степенно спускался по ступеням.

Дьяк торопливо засеменил ко мне. Вокруг нас тут же начала собираться толпа челобитчиков, подьячих и скучающих бояр.

— Что с описью казны Шуйских? — я намеренно чеканил слова. — Долго еще в бумагах ковыряться будете? Земский собор на носу, мне нужно знать точную цифру до последней полушки! Вынь да положь к вечеру!

Власьев, не привыкший к такому обращению от меня, густо покраснел и начал сбивчиво оправдываться. Я слушал его вполуха, краем глаза отмечая, как внимательно за нами наблюдают.

— Не оправдывайся. Делай, — отрезал я и тут же развернулся к стоящему поодаль стрелецкому голове. — Ты! Почему караулы у Троицких ворот сонные как мухи? Я ночью проверял — спят на ходу!

Голова побледнел и схватился за шапку.

— Добавить людей на стены! — гремел я, шагая через площадь, заставляя свиту семенить следом. — Чтоб мышь не проскочила! На посаде тати ночью немецкий двор чуть не спалили, а у вас тишь да гладь!

Я мелькал везде. За два часа я успел устроить разнос в Поместном приказе. Поговорить со стольниками, служками и выборными людьми.

Бояре перешептывались по углам, глядя на мою бешеную активность. Подьячие носились по Кремлю с выпученными глазами, перетаскивая кипы пергаментов.

Кремль гудел.

В Разрядный приказ я ворвался, когда солнце еще не доползло до зенита. В низких сводчатых палатах пахло старой кожей переплетов, чернилами и кислым потом десятков подьячих. Едва завидев меня, они посыпались с лавок.

— Стоять! — гаркнул я, не давая им прийти в себя. — Где дьяки? Где списки южных полков?

В центре залы я приметил Михаила Скопина-Шуйского. Он обсуждал что-то с думным дьяком. Увидев меня, Михаил удивленно на меня воззрился.

— Михаил Васильевич, — я кивнул ему, подходя к массивному столу. — Показывайте наряд. Тот самый, что Дмитрий под Крым готовил, — гаркнул я на дьяка.

Дьяк трясущимися руками развернул длинный свиток.

— Это что? — я ткнул пальцем в перечень тяжелых пищалей. — Онагр, Волк… Вы их на чем тащить собрались? По сорок, по шестьдесят лошадей на пушечку? По степи?

— Так заведено, Андрей Владимирович… — начал было дьяк, но я перебил его ударом кулака по столу.

— Заведено⁈ Михаил Васильевич, — я обернулся к Скопину-Шуйскому, — вот скажи: если татары ударят по обозу в открытом поле, сколько коней выживет после первого же залпа из луков? Чем пушки тащить потом? На своих горбах?

Скопин-Шуйский нахмурился, его лицо стало серьезным. Он сразу понял, куда я клоню.

— Дороги там нет, князь. Если встанем — то намертво.

— Вот именно, — я обвел взглядом притихших дьяков. — Приказываю пока обождать. Тяжелый наряд оставить в крепостях под усиленной охраной.

По палате пронесся вздох облегчения.

— Теперь по людям. — Войско в Ельце кормить надо, иначе они сами себя прокормят за счет окрестных деревень, и шуметь начнут от безделья. Подсчитать точное число ратников! Поголовно!

Я повернулся к Скопину-Шуйскому.

— Михаил Васильевич, пригляди за этим Отправим на юг обоз с серебром. Выдадим вспоможение от моего имени, чтоб видели: помним о них. Но передать воеводам: сидеть тихо. Кто начнет смуту вешать.

Я бросил последний взгляд на горы пергамента. Теперь все в Кремле будут знать, что поход под вопросом.

— Исполнять! — бросил я напоследок и зашагал к выходу, чувствуя на спине десятки о взглядов.

Из Разрядного приказа я не вышел, а вылетел, едва не сбив с ног служку. Моя следующая цель — Челобитный приказ.

В палатах приказа стояла удушливая жара. А подьячие считай сидели друг у друга на головах. Я бесцеремонно отодвинул в сторону стопку засаленных бумаг на первом попавшемся столе и уселся прямо перед открытым окном.

— Неси челобитные! Все, что накопились за седмицу! — приказал я ближайшему подьячему, демонстративно закатывая рукава кафтана. — Будем разгребать это болото прямо сейчас.

Подьячие засуетились, подтаскивая корзины со свитками. Скрип перьев на мгновение стих, и десятки глаз уставились на меня, решившего поиграть в мелкого судейского.

— Так, что тут у нас? — я развернул первый свиток и начал читать вслух, чтобы слышал каждый в палате. — Бьет челом Пафнутий на соседа своего, что тот козла в огород его пустил, и козел тот, бес в шкуре, всю капусту пожрал, а на меня смотрел срамно…'

В палате послышались робкие смешки.

— Козла изъять в казну! — рявкнул я с каменным лицом. — А соседа на правеж, пусть