так свои распнут если всплывет. Да и зачем им голландцев жечь?

Волынский нахмурился и выдал.

— Так ведь к Яну этому людишки твои ходят. Тот же Афанасий Власьев через день там крутится, бумаги сверяет. Да и сам ты голландцев привечаешь. Все видят привечаешь. Другие то зубами скрипят.

Я замер. А ведь действительно, выгодно такое будет только одним.

— Англичане, — тихо произнес я, и губы сами собой растянулись в усмешке. — «Московская компания».

Эти «джентльмены» десятилетиями доили Русь, сидя на беспошлинной торговле. А тут появляется наглый Старицкий, ведет дела с их главными конкурентами — голландцами. Вот и решили устранить так сказать и поиграть в свои игры. А если вся Москва сгорит, да и черт с ним. Им не жалко.

Я сидел на краю лавки, с силой вгоняя ногу в сапог. Сонный служка трясущимися руками тянул мне кафтан, путаясь в завязках.

— Живьем, значит, двоих взяли? — процедил я сквозь зубы, затягивая кушак. — Добро. Слушай наказ, Олег. Вели тащить их в темницу. А тем, кто и взял вели молчать. Пусти слух, что убили татей при поимке. Зарубили в горячке.

Волынский непонимающе захлопал глазами.

— Помилуй, Андрей Владимирович! К чему таиться? — возмутился боярин, для которого власть всегда измерялась публичной кровью. — Надобно злодеев на торгу вздернуть! На дыбе перед всем честным людом! Чтоб другим неповадно было чужое добро палить. Длань государеву показать надобно!

Олег шагнул было к двери, но остановился, выжидательно глядя на меня. Он тоже не до конца понимал, зачем прятать татей.

— Мертвые не говорят, Матвей Григорьевич, — глухо ответил я. — Ежели тот, кто им серебро платил, прознает, что поджигатели живы убежать попытается. А коли решит, что им языков не развяжу успокоится. Уверует, что спать спокойно. Мы же тем временем в тишине да покое все и вызнаем.

Олег довольно крякнул, оценив хватку. Волынский задумчиво почесал бороду и согласно кивнул.

— Эй кто там, а ну беги на Голландский двор, там десятнику стрелецкому Вакуше сказывай, чтобы татей в Кремль волокли, да тихо. И сами язык за зубами держали, и рассказывали, что побили их на смерть, — крикнул в коридор Волынский.

Я меж тем продолжил одеваться. Когда закончил подошел к окну. Над зубцами кремлевской стены висела огромная, налитая желтизной луна. Полнолуние.

— Глянь, дядюшка, луна-то какая, — я криво усмехнулся, кивнув на окно. — Самая ведьмина ночь нынче. Прямо шабаш собирать впору.

Олег подошел ближе, настороженно покосился на желтый диск и недовольно повел плечами.

— Скажешь тоже, княже, — пробурчал он, машинально потянувшись к кресту на груди. — Не поминай к ночи лихо…

— Я серьезно, Олег, — мой голос стал тихим и вкрадчивым, а лицо осталось каменным. — Грань нынче тонкая. Вот пойдем мы сейчас к темнице, а навстречу баба. Молодая, красивая, волос распущен, и в одной исподней рубахе…

Олег напрягся, а его ладонь легла на саблю. — И чего?

— Руби не раздумывая от плеча, — я тяжело хлопнул его по спине. — Точно ведьма. Нормальные бабы в такое время спят и носа из-под одеяла не кажут.

Олег опешил. Пару секунд он переваривал сказанное, а потом, поняв, что я над ним откровенно издеваюсь, в сердцах сплюнул себе под ноги.

— Тьфу на тебя! — вызверился дядюшка, истово крестясь на угол с иконами. — Накличешь, шутник окаянный! Я ж и впрямь рубануть могу сослепу, ежели девка какая спросонья по нужде выскочит!

Волынский хихикнул в кулак.

— Ладно, идем, — махнул я рукой. — Заждались нас. Пора послушать, какие песни запоют наши гости.

Мы покинули покои и спустились во двор. Помимо дядюшки и Волынского, нас сопровождали четверо сторожей.

Ночь стояла душная.

Шаги гулко отдавались в тишине, пока мы пересекали двор, направляясь к приземистому каменному строению.

Один из сторожей шагнул вперед и трижды с силой ударил в кованое дерево.

Тишина. Только где-то вдалеке перекликнулись караульные на стенах. Сторож ударил снова, злее.

Внутри наконец зашуршало. С противным скрежетом откинулась железная заслонка, открывая узкое оконце. В щели блеснул заспанный, мутный глаз.

— Кого нелегкая несет до свету? — хрипло и недовольно буркнули из-за двери.

— Ослеп, песий сын? — рявкнул Олег. — Открывай живо! Князь Старицкий пожаловал!

Глаз в оконце округлился. Заслонка испуганно лязгнула, и по ту сторону торопливо загремели тяжелые засовы. Спустя мгновение дверь со стоном подалась внутрь.

Нас встретил взъерошенный тюремный страж. Он торопливо ломал шапку, кланяясь чуть не до сырого пола.

— Не вели казнить, надежа-государь… Не ждали-с… — залепетал он, пятясь.

— Ката буди. Живо, — прервал я его лепет, решительно переступая порог. — Пусть жаровню раздувает да инструмент калит. И клеть просторную готовь. Сейчас двоих ночных гостей приволокут. Будем с ними душевно беседовать.

Стражник судорожно закивал, охнул и метнулся во тьму боковых коридоров — будить заплечных дел мастера.

Мы двинулись следом.

В дальнем конце сводчатого коридора, куда нас привел тусклый свет настенных факелов, наконец засуетились.

— Долго еще твои орлы татей волочь будут? — глухо спросил я, зябко поводя плечами.

— Пока с Гостиного двора до Кремля дотащат, — дядюшка пожал плечами, прислонившись спиной к сырой стене. — Потерпи, Андреюшка.

Ждать в темном коридоре под завывания сквозняков было тошно. Я огляделся и кивнул на тяжелую, окованную полосами знакомую дверь.

— Пойду пока проведаю нашего первого боярина.

Засов лязгнул. Я шагнул внутрь и невольно усмехнулся. Условия у Федора Ивановича с прошлого моего посещения разительно улучшились. В просторной комнате лежал персидский ковер, на столе горели свечи и стояли серебряные кубки и блюдо с объедками.

Сам Мстиславский лежал на широкой кровати. От грохота засова он проснулся, неспешно сел и спустил ноги на ковер. Седая борода была аккуратно расчесана, а на плечи накинут чистый, дорогой суконный опашень.

Увидев меня, князь ничуть не смутился.

— Никак сам пожаловал? — хмыкнул Мстиславский, оглядывая меня. — Ну что, Андрей Владимирович, пора тебя уже государем величать, али рано еще? Небось, серебришко выгреб и радуешься?

Я присел на край лавки и вытянув гудящие ноги.

— Твое серебро пока цело, Федор Иванович. Лежит себе, где лежало, — я позволил себе легкую усмешку. — Мы нынче Шуйских выпотрошили.

Мстиславский понимающе прищурился.

— Шуйских потрошишь… Дело богоугодное, — князь пригладил бороду. — А уговор наш как же? Я слово сдержал. Долго мне еще тут? Воля-то будет?

— Будет