то то, то другое, так что к вечеру, особенно после раздевания на ночь, весь потолок юрты увешивался сапогами, чулками, подвертками и тому подобными украшениями.

Утром, часа за два до рассвета, мы вставали, зажигали аргал и варили на нем кирпичный чай, который вместе с дзамбой служил нам завтраком. С рассветом начинались сборы в дальнейший путь. Юрта разбиралась и вьючилась вместе с другими вещами на верблюдов.

Все это занимало часа полтора. В дорогу мы выходили уже порядочно уставшими; между тем мороз стоит трескучий, да вдобавок к нему прямо навстречу дует сильный ветер. Сидеть на лошади невозможно от холода; идти пешком также тяжело, тем более что несешь на себе ружье, сумку и патронташ. Это все вместе составляет вьюк около 8 килограммов. На высоком нагорье, в разреженном воздухе каждый лишний килограмм убавляет немало сил.

Наше теплое одеяние за два года предшествовавших странствований так износилось, что все было покрыто заплатами и не могло достаточно защищать от холода; но лучшего взять было негде, мы волей-неволей должны были довольствоваться дырявыми полушубками и такими же теплыми панталонами. Сапог не стало вовсе, мы подшивали к старым голенищам куски шкуры с убитых яков и щеголяли в подобных ботинках во время самых сильных морозов.

Очень часто случалось, к полудню поднималась сильная буря и наполняла воздух тучами пыли и песка. Тогда идти было уже невозможно, и мы останавливались, сделав иногда переход километров в 10 или того менее. Но даже в благоприятном случае, когда погода была хороша, и тогда переход в 20 километров утомлял здесь сильнее, чем вдвое большее расстояние в местностях с меньшим поднятием над уровнем моря.

На месте остановки необходимо развьючить верблюдов и поставить юрту. Эта процедура опять занимает почти час времени. Потом нужно идти собирать аргал, рубить лед для воды и, усталому, голодному, ждать, пока наконец сварится чай. С жадностью ешь тогда отвратительное месиво из дзамбы с маслом и рад-радехонек, что хотя подобным кушаньем можно утолить свой голод.

После такого завтрака мы с товарищем обыкновенно идем на охоту, если только позволяет погода, или я пишу свои заметки, а казаки приготовляют обед. Для него снова рубится лед и замерзшее камнем мясо. То и другое кладется в чашу; в ней предварительно залепляются дырки кусочками сырой шкуры, смоченной дзамбой. Наша единственная посуда, чаша и чайник, от времени продырявились в нескольких местах, так что ежедневно приходилось заклеивать дырки. Впоследствии мы починили их более прочным образом, употребив несколько медных гильз от патронов Бердана.

Обед обыкновенно поспевал часам к шести или семи вечера и был самой роскошной трапезой. Теперь мы могли есть вдоволь мяса, но мы не всегда могли зажарить его или сварить.

Затем наступало самое тяжелое для нас время — долгая зимняя ночь. Казалось, после всех дневных трудов ее можно было бы провести спокойно и хорошенько отдохнуть, но далеко не так выходило на деле. Наша усталость обыкновенно переходила границы и являлась истомлением всего организма. При таком полуболезненном состоянии спокойный отдых невозможен. Притом вследствие сильной разреженности и сухости воздуха во время сна всегда являлось удушье, вроде тяжелого кошмара. Спать возможно только с самым высоким изголовьем или в полусидячем положении. Рот и губы очень сохли.

Прибавьте к этому: наша постель состояла из одного войлока, насквозь пропитанного пылью и постланного прямо на мерзлую землю. В таком-то логовище и при сильном холоде, без огня в юрте мы должны были валяться по десять часов сряду, не имея возможности спокойно заснуть и хотя на это время позабыть трудность своего положения.

Дни, посвященные охоте, проходили более отрадным образом. К сожалению, морозы и частые бури сильно затрудняли охоту, а иногда делали ее совершенно невозможной. Холод заставлял охотиться в наушниках, рукавицах, кухлянках или полушубках. Все это сильно затрудняло свободное движение. От действия встречного ветра глаза постоянно были полны слез, а это, конечно, чрезвычайно портило меткость и быстроту выстрела. Руки иногда так мерзли, что даже в скорострельный штуцер трудно было вложить патрон, не отогрев предварительно окоченевших пальцев.

Два зимних месяца, декабрь и январь, проведенные на нагорье Северного Тибета, характеризовались морозами, бесснежьем и сильными бурями; по ночам морозы стояли без перерыва, достигая до 31 °C. Только изредка в облачную погоду холод спадал до 12 °C. Впрочем, после восхода солнца температура повышалась всегда быстро, и четыре раза термометр в полдень поднимался даже выше нуля.

Пыльные бури были очень часто, притом исключительно с запада или северо-запада. Они всегда случались днем и обыкновенно начинались умеренным ветром, который мало-помалу усиливался, к полдню достигал страшной напряженности и дул таким образом до заката солнца. Мало-помалу небо начинало сереть от поднятой в воздух пыли, она густела все более и более; солнце, тускло светившее, как сквозь дым, делалось совсем невидным.

Наступало что-то похожее на сумерки. На расстоянии нескольких сот шагов не было видно даже высоких гор. Пыль, песок и мелкие камешки неслись в воздухе грядами, словно снег в сильную метель.

Против ветра невозможно было открыть глаза или перевести дух, тем более что воздух вследствие мелкой пыли делался чрезвычайно тяжелым для дыхания. Даже верблюды, отпущенные на покормку, несмотря на голод, тотчас же ложились на землю. Однако термометр во время бури чаще показывал лишь немного ниже нуля, а иногда даже поднимался выше точки замерзания. Это явление можно объяснить тем, что пыль и песок, нагретые солнцем, в свою очередь нагревали атмосферу, проносясь в ней с силой урагана.

К закату солнца буря обыкновенно стихала вдруг, отрывисто, но пыль продолжала стоять в воздухе.

Перейдя через невысокий хребет Баян-Хара-Ула, мы достигли наконец 10 января 1873 года берегов Янцзыцзяна, или Голубой реки (монголы звали ее в верхнем течении Мур-Усу, а тангуты — Дичю). Река вытекает из гор Танла и, пройдя по высокому нагорью Северного Тибета, стремится в пределы собственно Китая, где вскоре принимает исполинские размеры.

Берега Голубой реки были пределом наших странствований во Внутренней Азии. Хотя до Лхасы оставалось только двадцать семь дней пути, то есть около 850 километров, но попасть туда нам было невозможно. Страшные трудности тибетской пустыни так истомили вьючных животных, что из одиннадцати верблюдов трое издохли, а остальные едва волочили ноги; истощились и наши материальные средства, а впереди лежали целые тысячи километров пути.

Мы решили идти обратно на Кукунор, провести там весну, а потом двинуться на Алашань по старой, знакомой дороге. Хотя такой возврат был решен гораздо ранее, но все-таки мы с грустью