Радослав повис на нём, всё ещё всхлипывая, и Данияр обнял его, прижал к себе, как в детстве, когда Радослав, маленький, прибегал к нему после наказания отца. Тогда он утешал брата, обещал защитить. И сейчас — тоже обещал. Не словами, а этим объятием, этим прощением.

— Всё хорошо, — шептал он, гладя брата по спине, и голос его был ровным, спокойным, хотя внутри всё кричало. — Всё хорошо. Мы семья. Мы вместе. Никто нас не разлучит.

Радослав уткнулся лицом ему в плечо и замер. А Данияр смотрел поверх его головы на тёмное небо, на звёзды, которые горели холодно и равнодушно, и чувствовал, как последняя надежда умирает в груди. Та самая надежда, которая вела его весь год, которая согревала в холодных походах, которая заставляла просыпаться по утрам. Умерла. Осталась только пустота и этот брат в объятиях — брат, которого он простил, потому что простить легче, чем ненавидеть. Легче, чем признать, что мир рухнул.

— Наши узы стали только крепче, — сказал он тихо, почти про себя. — Это нас сделает сильнее. Пойдём в дом.

Они пошли вместе — обнявшись, как в детстве. Радослав всё ещё всхлипывал, вытирал слёзы рукавом, и Данияр поддерживал его, вёл, как когда-то водил за руку, когда тот учился ходить. Он шёл, глядя прямо перед собой пустыми глазами, и не видел, что творится вокруг. Не видел, как на мгновение в глазах брата мелькнула усмешка. Как Радослав, уткнувшись лицом в его плечо, позволил себе улыбнуться — коротко, зло, торжествующе.

Он не знал, что эти братские объятия стали цепями лжи, которые свяжут его навсегда.

Он просто шёл домой. К ужину. К новой жизни, в которой не было её. В которой не было надежды. В которой он сам был лишь тенью того, кем был год назад.

Глава 23

За ужином Данияр сидел как чужой.

Мать накрыла стол — чего только не было: и утка, запечённая с яблоками, и пироги с капустой, и мёд в сотах, и взвар из сушёных груш. Всё для него, для любимого сына, вернувшегося со службы. Пахло так, что у любого слюнки бы потекли, но Данияр сидел, уставившись в одну точку перед собой, и не прикасался к еде. Руки его, сильные, в шрамах от меча, лежали на коленях безвольно, как чужие.

— Ты чего не ешь, сынок? — всполошилась Мирослава, пододвигая к нему миску с жарким. — Устал с дороги? Или хворый?

— Здоров я, матушка, — ответил Данияр ровно, без выражения. Просто чтобы ответить.

Он смотрел на скатерть, на узоры, вышитые материнскими руками, и слышал только ветер в саду и свои мысли — пустые, холодные, как ледяная вода из родника. В саду пели соловьи — звонко, заливисто, радостно. Эта радость была чужой, и он не понимал её.

Рядом сидел Радослав — уже спокойный, улыбчивый, изредка поглядывал на брата с сочувствием. Сочувствие было наигранным, фальшивым, но Данияр этого не замечал. Он вообще ничего не замечал — ни косых взглядов челяди, ни тревожного лица матери, ни того, как Гаяна то и дело трогала его за рукав, пытаясь привлечь внимание. Он был здесь телом, но не душой.

— А я тебе говорила, — щебетала мать, подкладывая ему пирожки, — Злата-то, купеческая дочка, всё лето о тебе спрашивает. Красивая, умная, рукодельница. И семья при деньгах, лавку в Сумерье держат, не бедствуют. Хорошая партия, сынок. Лучше и не придумаешь.

Данияр молчал. В ушах звучало другое имя, которое он запретил себе произносить. Параскея. Он сжал кулак под столом, впился ногтями в ладонь, и боль отрезвила на миг.

Отец, сидевший во главе стола, откашлялся, вытер усы.

— Пора тебе остепениться, — сказал он тяжело, и в голосе его слышалась не просьба, а приказ. — Двадцать четыре года, пора семью заводить, хозяйством заниматься. Чего по службам мыкаться? Место тебе здесь, в усадьбе. Будешь мне помогать.

Данияр поднял голову. Посмотрел на отца — на его седую бороду, на тяжёлый подбородок, на глаза, в которых читалась усталость и какая-то скрытая вина. Потом на мать — она сияла, уже представляя себе свадьбу. Потом на Радослава — тот улыбался, но в улыбке было что-то нетерпеливое, будто он ждал, когда брат согласится и все успокоятся.

Все они смотрели на него с ожиданием. Кто с надеждой, кто с расчётом, кто с притворным участием. Все они ждали, что он сделает то, что должен. То, что правильно для рода. То, что закроет эту историю раз и навсегда.

А что он сам? Что он хочет?

Он хотел бы вскочить из-за стола, бежать в сад, к той самой рябине, и ждать там, пока она не появится! Ждать день, два, неделю, месяц! Ждать, пока не поймёт, что это была ошибка, что отец что-то напутал, что она не могла его предать!

Но он уже знал — не ошибка. Слишком уверенно говорил отец, слишком спокойно. Слишком легко Радослав улыбался, когда они обнялись. Слишком пусто было внутри.

— Хорошо, — сказал он ровно, и голос его не дрогнул. — Шлите сватов.

Мать всплеснула руками, заулыбалась, засуетилась, запричитала: «Ах, сынок, ах, умница!» Отец довольно кивнул, в глазах его мелькнуло облегчение. Радослав похлопал его по плечу, сказал: «Правильно, брат, не убивайся», — и эти слова, сказанные с такой лёгкостью, прозвучали как издевательство, но Данияр не придал им значения. Он уже ничего не слышал.

А сам думал: Злата. Купеческая дочка. Красивая, умная. Может, и правда — хорошая партия. Может, с ней будет легче. Может, я смогу забыть.

Он уставился в одну точку. В голове было пусто. В груди — пусто. Ему было всё равно. Всё равно, на ком жениться, где жить, что делать. Пустота требовала заполнения, и он был готов заполнить её чем угодно — хоть этой Златой, хоть работой в поле, хоть бесконечными пьянками с соседями.

— Клин клином вышибают, — пробормотал он себе под нос.

— Что ты сказал, сынок? — переспросила мать, склонив голову набок.

— Ничего, матушка. Я говорю, правильно всё.

Он взял пирожок, откусил, прожевал — не чувствуя вкуса. Тесто было пресным, начинка — безвкусной, и только когда он случайно надкусил косточку от вишни, острая боль в десне напомнила ему, что он вообще что-то ест. Запил взваром — не чувствуя сладости.

Перед глазами всё стояла она.