Она не ответила. Только снова бросила гроздь — прямо в него. Ягоды ударили в грудь, посыпались на подоконник.

Данияр вгляделся, и вдруг его лицо изменилось. Сначала непонимание, потом удивление, потом — шок. Он узнал её.

— Ты?.. — голос его дрогнул, сорвался. — Параскея?

Она молчала, только смотрела на него снизу вверх, и в лунном свете он видел её лицо — бледное, с огромными, глубокими глазами, с рыжими волосами, выбившимися из-под платка. Она смотрела прямо, не отводя взгляда, и в этом взгляде была такая сила, какой он раньше в ней не замечал.

— Постой, — выдохнул он и исчез в окне.

Через минуту он уже выбегал во двор. Босиком, в одной рубахе, накинув на плечи плащ. Подбежал к рябине, остановился в двух шагах, глядя на неё так, будто видел привидение.

— Ты... как? Зачем? — Он тяжело дышал, в глазах его смешались удивление, тревога, и боль. — Как ты здесь? Почему?

— Я должна была прийти, — сказала Параскея тихо, не двигаясь с места. Голос её был ровным, спокойным, хотя внутри всё дрожало. — Ты ведь не пришёл. Я ждала год. Ты не пришёл. Я всё поняла — я молодая, но не глупая. Но я должна была сказать тебе правду. Ты слушай, а потом я уйду. Ничего не прошу.

Он хотел возразить, открыл рот, но она подняла руку — жестом, которого он раньше у неё не видел. Твёрдым, почти приказным.

— Не перебивай, Данияр. Выслушай. А потом делай что хочешь.

И она начала говорить.

Она говорила шёпотом, но каждое слово падало в ночную тишину. Про то, как после его отъезда ждала, считала дни. Про Радослава — как он появился на тропинке в тот вечер, пьяный, с дружками. Как потом следил за ней — она чувствовала его взгляд за каждым кустом. Как настиг её в темноте, когда мать заболела и она возвращалась одна. Голос её срывался, но она заставляла себя продолжать, не останавливаясь. Про то, как молчала — боялась позора, боялась за него, за его брата, боялась, что не поверят. Про беременность, про лекарку, про ту страшную ночь в избушке на краю усадьбы. Про поход матери к Богояру и про то, как их выгнали, как захлопнулись ворота.

Она говорила, и слёзы текли по её щекам, но она не вытирала их. Она стояла прямо, глядя ему в глаза, и каждое её слово было ударом.

— Мы ушли в Низину, — закончила она, вытирая слёзы рукавом — наконец позволив себе этот жест слабости. — Матушка всем бабам-сборщицам рассказала. Я думала, ты расспросишь и приедешь, когда вернёшься. Но ты не приехал. И я поняла: что-то не так. Значит, тебе наговорили про меня. Может, ты поверил? Я не знаю. Но я не могла больше молчать.

Она замолчала, глядя на него. В её глазах, зелёных, как лесная трава, была усталость. Такая глубокая, будто она несла тяжесть и наконец сбросила её.

Данияр стоял, не двигаясь, будто окаменев. Лицо его в лунном свете было белым, как мел, и на лбу выступила испарина.

— Ты... ты говоришь... Радослав? — выдавил он наконец хрипло, и голос его был чужим, незнакомым. — Мой брат?

— Да. Твой брат. — В голосе её не было злобы, только усталость. — Я не жду, что ты поверишь или поймёшь. Твоя семья... они тебе, наверное, другое сказали. Я понимаю.

— Мне сказали... — он запнулся, провёл рукой по лицу, словно пытаясь проснуться от кошмара. — Мне сказали, что ты сама... что ты к нему... что хотела его, когда я уехал... что ты...

Он не договорил. Параскея смотрела на него, и в глазах её отражалась такая боль, что он не выдержал, опустил голову.

— Ты поверил? — спросила она тихо. Не с упрёком — с горечью.

— Я... — Он поднял глаза, и она увидела в них растерянность, стыд, отчаяние. — Я не знал, кому верить. Мне отец сказал. И он... Радослав... он в ногах у меня валялся, прощения просил, говорил, что ты сама... Что не устоял.

Параскея горько усмехнулась. Усмешка вышла кривой, жалкой, но в ней не было злорадства — только боль.

— В ногах валялся? — переспросила она. — И ты простил?

— Я думал... — Данияр сжал кулаки так, что костяшки побелели. — Я думал, что любовь моя умерла. Что ты предала. Я согласился на свадьбу. Со Златой. Сваты уже засланы, семья ответила согласием.

Эти слова упали между ними, как камни. Тяжёлые, холодные, неумолимые.

Параскея вздрогнула, будто от удара. Рука, которой она держалась за ветку рябины, задрожала, и листья зашелестели.

— Женишься? — прошептала она, и в голосе её не было слёз — только пустота. — Ты женишься на другой?

— Я думал, ты... — Он не договорил. В горле у него застрял ком, и он сглотнул, но ком не уходил.

Они смотрели друг на друга через несколько шагов пустоты, и в этом взгляде было столько боли, что ночь, казалось, сгустилась вокруг них, придавила своей тяжестью.

— Я не знал, — выдохнул Данияр, и голос его сорвался. — Я не знал правды. А теперь... теперь я не знаю, что делать.

Параскея покачала головой. В этом движении не было укора — только усталое, горькое понимание.

— Ты не знаешь? А я знаю. Я знаю, что мне здесь больше нечего делать.

Она начала спускаться с рябины — ловко, как кошка, цепляясь за ветки, хотя руки дрожали. Он рванул к ней, чтобы помочь, но она отстранилась, резко, почти грубо.

— Не трогай. Я сама.

Спрыгнула на землю, чуть не упала, удержалась за ствол. Стояла перед ним — маленькая, хрупкая, с заплаканным лицом, с исцарапанными руками, но прямая, как струна. В ней не было прежней робкой девчонки, которая прятала улыбку в уголках губ. Перед ним стояла женщина. Настоящая. Сильная.

— Я не жду от тебя ничего, Данияр, — сказала она тихо, и голос её не дрогнул. — Я пришла не просить. Я пришла сказать правду. Потому что не могла жить с камнем на душе. А теперь... теперь ты знаешь.

Она повернулась и пошла прочь, в темноту сада. Не побежала — пошла. Спокойно, размеренно.

— Постой! — крикнул он, бросаясь следом. — Параскея! Куда ты? Стой!

Но она не остановилась. Только ускорила шаг, потом побежала