— Богдана, — повторил он, смакуя имя. — Красивое имя. И лицо у тебя красивое. Редкой красоты лицо.

Он протянул руку, коснулся её щеки. Она дёрнулась назад, но он уже схватил за запястье — крепко, до боли.

— Пусти! — крикнула она, пытаясь вырваться. — Пусти меня!

Узелок упал в пыль, рассыпался. Пара яблок покатилась по дороге.

Радослав не слышал. Тёмная волна поднялась изнутри, застилая глаза. Перед ним была не Богдана — перед ним была и та, рыжая, и эта, новая, с её невозможным лицом, с её страхом, с её чистым взглядом. Он хотел сломать эту чистоту. Хотел почувствовать власть. Тем более сейчас, когда он доказал себе, что может всё, что никто его не остановит.

Всё произошло быстро. Тёплая, ещё не остывшая за день земля холодила спину лишь в первый миг. Богдана пыталась кричать, билась, царапалась — но он снова был сильнее, намного сильнее. И чем сильнее она сопротивлялась, тем слаще становилось внутри. Тем больше хотелось ломать, давить, уничтожать эту красоту, эту чистоту.

А потом всё кончилось. Он откатился, тяжело дыша, и некоторое время лежал, глядя в тёмное, усыпанное звёздами небо. В груди разливалось удовлетворение — глубокое, звериное. Хорошо. Очень хорошо.

Она не шевелилась. Лежала на боку, сжавшись в комок, и смотрела куда-то в пустоту. По щекам текли слёзы, смешиваясь с дорожной пылью.

Радослав поднялся, оправил одежду. Пошарил за пазухой, вытащил несколько золотых монет — подарок отца на свадьбу, так и не потраченных. Бросил одну рядом с ней в пыль.

— За что? — вдруг услышал он тихий, сдавленный голос.

Она смотрела на него. В серых глазах, таких красивых, таких чистых, уже не было слёз — только боль и непонимание. Нечеловеческое, детское непонимание: почему? За что? Чем она это заслужила?

Радослав усмехнулся. Усмешка вышла кривой, довольной. Он решил, что девушка спрашивает о золотой монете.

— За то, что ты красива, — ответил он.

Повернулся и пошёл к лошади, стоявшей у дороги. Вскочил в седло и уехал, даже не оглянувшись. В голове его уже роились новые мысли, планы на завтра.

А Богдана осталась лежать на земле, глядя на золотую монету, тускло блестевшую в пыли. Её красивое лицо, такое редкое, такое правильное, было залито слезами и грязью. И в этом лице, в этих глазах, медленно, но верно рождалось что-то страшное.

Она поднялась, шатаясь. Собрала рассыпавшиеся яблоки, подобрала узелок и золото. И поковыляла домой.

* * * * *

Наступила ночь. Ветер стих, и стало тихо-тихо, будто мир затаил дыхание. Радослав ехал домой, и на душе у него было легко и свободно. Брат простил, отец молчит, жена покорна. А впереди — целая жизнь, где он может всё. Абсолютно всё.

В усадьбу он вернулся, когда уже совсем стемнело. Настроение у него было отличное. Он всё ещё чувствовал сладкую истому в теле, то особенное удовлетворение, которое приходит редко, в особенные моменты. В голове приятно шумело, мысли текли лениво и довольно. Хорошо. Очень хорошо.

Он вошёл в горницу, бросил плащ на лавку, огляделся. Катарина сидела у окна с рукоделием — что-то шила при свете лучины. При его появлении она вздрогнула, но головы не подняла. Только пальцы сильнее сжали иглу. За последние месяцы она ещё больше осунулась, под глазами залегли тени, и даже в летнюю жару она куталась в тёплый платок, будто ей всё время было холодно.

— Есть что? — спросил Радослав, усаживаясь за стол.

— В печи, — ответила она тихо, не глядя на него.

Он хмыкнул, поднялся, достал горшок с кашей, кусок мяса. Наложил себе полную миску, принялся есть. Катарина молчала. Иголка мерно входила в ткань и выходила, входила и выходила.

— Чего сидишь? — бросил он с набитым ртом. — Ложись давай. Устал я.

— Я ещё не закончила, — ответила она всё так же тихо.

Радослав покосился на неё. Сидит, уткнувшись в шитьё, будто его и нет. Плечи напряжены, спина прямая, как палка. Не смотрит. Впрочем, ему и не нужно было, чтобы она смотрела. Лишь бы не мешала.

— Как хочешь, — равнодушно сказал он и снова уткнулся в миску.

Доел, отодвинул посуду, икнул. Посидел немного, глядя в пустоту. Мысли его были далеко — там, в придорожных кустах, где осталась та, с красивым лицом. Как её звали? Богдана, кажется. Красивое имя. Красивая девка. Жалко, конечно, что такие быстро портятся от работы на солнце. Но пока красивая — почему бы не взять?

Он усмехнулся своим мыслям, поднялся, потянулся.

— Я спать.

Катарина молча кивнула, не поднимая головы.

Радослав разделся, бросил одежду прямо на пол, завалился на постель. Через минуту уже храпел — сон пришёл быстро, сытый и довольный.

А Катарина всё сидела у окна.

Она слышала, как он вошёл. Слышала по его шагам, по дыханию, что он в хорошем настроении. И от этого внутри всё сжималось ещё сильнее. Когда он был зол или раздражён — было страшно, но понятно: нужно было просто его не трогать и не попадаться на глаза. Когда он был доволен — становилось ещё страшнее, потому что в такие моменты, как правило, Радослав сам не знал, что ему нужно. И что он мог выкинуть.

Она подняла глаза от шитья, посмотрела на спящего мужа. В полумраке лицо его казалось безмятежным, почти детским. Ни следа той жестокости, которую она знала. Ни следа того зверя, что просыпался в нём.

— Кто ты? — прошептала она одними губами. — Что ты такое?

Ответа не было. Только храп, да потрескивание лучины, да тишина тёплой летней ночи за окном.

Она перевела взгляд на свои руки. На запястьях всё ещё желтели синяки — те, старые, и новые, вчерашние. Она считала их, как чётки. Каждый синяк — отметина, каждый — напоминание.

Иголка кольнула палец. Катарина вздрогнула, поднесла руку к губам, слизнула капельку крови. Горькая, солёная.

За окном ветер качнул зелёную ветку калины, и та мягко царапнула по стеклу. Катарина вздрогнула снова, потом заставила себя успокоиться.

В доме было тепло — печь давно не топили, но летняя ночь сама держала тепло. Холодно было внутри, в груди, там, где раньше жила надежда. Теперь там поселилась пустота.

Она ещё долго сидела с шитьём, не делая ни стежка. Просто смотрела на огонёк лучины и слушала, как спит чужой человек. Тот, кого