— Гендос, — пробасил Михан, натягивая кроличью шапку. — А если они после стрельбы на нас попрут? Ну, уходить начнут через наши позиции? Мы ж их голыми руками не удержим.

— Не попрут, Михан. Потому что за нами будет стоять Комитет Государственной Безопасности. Мы можем вывести упырей прямо на стволы спецуры. Наша цель — загнать их в капкан и вовремя убрать свои задницы с линии огня. Ясно?

Пацаны переглянулись. Упоминание КГБ подействовало на них, как удар током. Одно дело — уличные драки, другое — совместная операция со всесильной Конторой.

— Погнали, — я первым шагнул к железной двери. — Горчицу в носки все насыпали? Нам там в сугробах часа два лежать. Не хочется потом бубенчиками звенеть при ходьбе.

Наш песочный УАЗ-«головастик» надсадно ревел мотором, пробиваясь сквозь снежные заносы Горьковского шоссе. Трасса была пуста. Метель усиливалась, бросая в лобовое стекло горсти белой крупы. Дворники едва справлялись.

Мы свернули на неприметную, заметенную грунтовку, ведущую к лесозаводу. Я заглушил двигатель метров за пятьсот до объекта, загнал машину в плотные заросли ельника. Дальше только пешком, след в след, в белых маскхалатах, добытых через прапорщика в ДОСААФ.

Территория завода выглядела жутко. Огромные, почерневшие от времени и сырости ангары с проваленными крышами. Ржавые скелеты портальных кранов. Сугробы по пояс. Тишина стояла такая, что было слышно, как скрипят от мороза стволы корабельных сосен. И необычные сугробики возле четырёх или пяти деревьев… Не шевелятся. Нормально.

Сами залегли на небольшом пригорке под вывороченным корнем огромной ели. Отсюда ворота ангара просматривались как на ладони. Рядом тяжело дышал Кабан.

Холод начал медленно, методично пробираться под одежду. Горчица в носках работала, ступни горели, но лицо и руки немели. Я пошевелил пальцами, сжимая бинокль. Мой внутренний хронометр отсчитывал минуты. Пора.

Около полуночи сквозь завывание ветра пробился гул мотора.

Со стороны трассы, выхватив фарами танцующие снежинки, к воротам завода подкатила темная «Волга». Машина остановилась. Из нее грузно, с осторожностью опытного хищника, выбрался человек в длинном кожаном пальто и ондатровой шапке.

Семён Ручкин. Он приехал один, как и приказал Штерн. Жадность перевесила инстинкт самосохранения?

Ручкин огляделся, держа правую руку в кармане пальто. Там явно лежал ствол. Он подошел к приоткрытым воротам ангара, пнул их ногой и шагнул в непроглядную темень.

— Первый пошел, — едва слышно прошептал я Кабану.

Прошло ровно пятнадцать минут. Мы лежали, вжавшись в снег. И тут с противоположной стороны завода, со стороны леса, появились две белые тени.

Они двигались профессионально. Без шума, перебежками, сливаясь с местностью. Это были те самые «чистильщики» Штерна. Бывшие военные. Они подошли к задней стене ангара и растворились в проеме выбитого окна.

Капкан захлопнулся. Звери оказались в одной клетке.

Я затаил дыхание. Тишина перед бурей всегда самая тяжелая.

И буря грянула.

Сначала раздался приглушенный крик. Затем — сухой, хлесткий выстрел. За ним еще один. Пистолеты били с глухим эхом. Потом загрохотало по-настоящему. Ручкин оказался не мальчиком для битья. Бывший вертухай почувствовал засаду и открыл ответный огонь.

Вспышки выстрелов озаряли щели в кирпичной кладке ангара. Зазвенело бьющееся стекло. Раздался истошный, полный боли вой — кто-то словил пулю.

— Гендос, началось! — Кабан дернулся, рефлекторно хватаясь за монтировку.

Ну куда он с шашкой-то против танка?

— Лежать! — рыкнул я. — Ждем Контору!

Выстрелы стихли. Раздался топот бегущих ног. Из центральных ворот, хромая и зажимая плечо, вывалился Ручкин. Он потерял шапку, его кожаное пальто было в крови. В руке он судорожно сжимал пистолет Макарова. Он понял, что хозяин его слил, и теперь инстинкт гнал его прочь, к машине.

Но уйти ему было не суждено.

Лес вокруг лесозавода взорвался светом. Ослепительные лучи армейских прожекторов ударили с трёх сторон, скрестившись на одинокой фигуре бандита. Ночь превратилась в ослепительный, бьющий по глазам день.

Из-под снега, из-за деревьев, словно из ниоткуда, выросли люди в защитном камуфляже. Группа захвата КГБ сработала безупречно. Они взяли периметр в кольцо еще до того, как мы приехали. Классно сработали — мои ребята их даже не увидели!

А я? А я вот увидел. Но я-то знал — куда и как смотреть!

— Бросай оружие! Лицом в снег! Комитет Государственной Безопасности! — громовой голос из мегафона разорвал морозную тишину.

Ручкин ослепленно замер. Он затравленно оглянулся. Поднял пистолет, явно намереваясь продать свою жизнь подороже.

Сухой, короткий треск автоматной очереди раздался без промедления.

Пули ударили Ручкина по ногам. Он вскрикнул, колени подломились, и он мешком рухнул в сугроб. Комитетчик рванул к нему. И вот уже руки заломлены за спину, лязг наручников.

Вторая группа бойцов с фонарями и автоматами наперевес ворвалась в ангар. Оттуда донеслись крики, звуки борьбы и еще пара выстрелов. Через минуту на снег выволокли двух ликвидаторов Штерна. Один был ранен, второй матерился, сплевывая кровь на белый снег.

— Гвардия! — я оглянулся на своих. — Отход! По-пластунски к машине! Быстро!

Мы попятились, не поднимая голов. Как белые призраки, сливаясь со снегопадом, мы откатились в лес. Ни один прожектор не скользнул в нашу сторону. Смирнов сдержал слово. Он дал нам коридор.

Через десять минут мы уже сидели в ледяной кабине УАЗика. Я завел мотор, и мы рванули по грунтовке, не включая фар, ориентируясь только по памяти и лунному свету.

Шуруп сидел сзади, его трясло от холода и пережитого адреналина.

— Генка… Мы же их слили. Своими руками под пули подвели. А ведь нам платили!

Я резко затормозил. Обернулся к Витьке.

— Запомни раз и навсегда. Это не люди. Это бешеные псы, которые завтра перегрызли бы горло тебе, мне и твоей Люсе ради пары лишних сотен. Мы вычистили эту падаль чужими руками. Это не предательство. Это санитария.

Кабан мрачно кивнул, соглашаясь.

— Командир прав, Витек. Штерн и его кодла — это раковая опухоль. Мы просто помогли хирургу держать скальпель. Что дальше, Гендос?

— Дальше — финал, Серега. Штерн остался один. Без логистики, без силовика. Он голый. И завтра я приду к нему, чтобы забить последний гвоздь в крышку его гроба.

Следующее утро началось с телефонного звонка. Я снял трубку автомата возле общаги.

— Погода проясняется, Гена, — голос майора Смирнова звучал устало, но с нескрываемым торжеством. — Ручкина подлатали немного. Жить будет. Узнав, что Штерн заказал его своим же людям, он сломался. Поет как солист Большого театра. Сдает всё: склады, счета, чиновников.