лень, станут острить в том духе, что чем жениться на тощей вековухе, Прайам Фарл предпочел прикинуться мертвым.

– Понимаете ли, – пояснил ему мистер Оксфорд, – леди Энтвистл, самое-то главное, видела вас в Париже с вашим лакеем вместе – и лакей был явно ваш слуга, а вы его господин. А значит, о том, чтоб она попалась на удочку лакею, выдающему себя за господина, не может быть и речи, тут номер не пройдет. И какое счастье, какое счастье, что я в самое время напал на след леди Софии! Подумать только! Вчера вечером!

И ни единого упоминания об упрямстве Прайама по поводу воротничка! Воротничок Прайама в глазах мистера Оксфорда был, по-видимому, неким явлением природы, как дождь, как риф на дне морском, как нечто, что приходится покорно принимать! И никакой досады на Прайама! Нет, положительно, великий дипломат этот мистер Оксфорд!

– Мне нужно вам сказать несколько слов, – обернулась к Прайаму леди София.

Мистер Оксфорд с поклоном ретировался.

А леди София пристально смотрела на Прайама. И снова ему пришлось признать, что она великолепна. Она была главной его ошибкой; но она была великолепна.

При последней встрече он ее обнимал. Она пришла в Вестминстерское аббатство на его похороны. И всего этого для нее как будто не существовало! Она стояла перед ним, спокойная, светская, приемля свое ужасное прошлое. И, кажется, она его простила.

Леди София сказала просто:

– Ну, мистер Фарл, давать мне эти показанья или нет? Вы понимаете ведь, что все от вас от одного зависит?

Но с чем сравнить ее небрежный тон? Прямо какое-то геройство. И даже ноги у ней стали меньше.

Он себе поклялся, что скорее даст себя разодрать в клочья, чем станет в угоду бессовестному мистеру Оксфорду сдирать с себя воротничок в присутствии всех этих драматических артистов. Его ужасно оскорбили, расстроили, над ним позорно измывались, им помыкали. Все совали нос в его дела, и он готов был скорей дать себя разодрать в клочья, чем выставлять напоказ эти родинки, которые вмиг решали дело.

Так вот – она его разодрала в клочья.

– Не беспокойтесь, прошу вас, – сказал он ей в ответ. – Я уж сам постараюсь.

В эту минуту явилась Элис, приехавашая следующим поездом.

– До свидания, леди София, – сказал, поклонившись, Прайам, и он ее покинул.

Мысли о правосудии

«Фарл снимает воротничок». «Уитт против Парфиттов. Процесс окончен». Эти и подобные плакаты трепал на Стрэнде ветерок.

Никогда еще в истории империи снятие полотняного крахмального воротничка (размер 42) не вызывало и тысячной доли того волнения, какое вызвало снятие данного воротничка. То был эпохальный жест. Им завершалась драма «Уитт против Парфиттов». Знаменитые артисты, занятые в пьесе, разумеется, не дали делу тотчас развалиться. Нет, оно должно было идти к концу степенно, стройно, величаво, согласно форме и расходам. Подобало вызвать и допросить новых свидетелей (например, докторов), а прежних вызвать снова. Дункана Фарла, например, снова допросили, и если положение было унизительно для Прайама, не менее унизительно было оно и для Дункана. Правда, у Дункана было то преимущество, что судья не спрягал и не склонял его в хвост и в гриву, произнося заключительное слово, как и присяжные, произнося вердикт. Англия вздохнула с облегчением, когда все это кончилось и знаменитые артисты ушли со сцены в блеске славы. По правде говоря, Англия, столь гордая своими установлениями, поднатерпелась страху. Методы ее судопроизводства чуть не посрамились из-за того, что кто-то там не захотел снимать воротничок на публике. Собственно, они и посрамились, но потом все обошлось, и Англия сделала вид, что методы именно сработали как надо. Ведь произошла бы жуткая несправедливость, если бы Фарл так и не снял этот свой воротничок. Поговаривали, естественно, что в тюрьме за двоеженство хочешь – не хочешь, а воротничок с тебя сдерут; но потом пронесся слух, что насчет двоеженства как-то, кажется, поторопились, и миссис Лик потом сама запуталась. Но так или иначе, английское правосудие вышло из передряги с честью. Ведь это жуть, какое было дело. И все теперь рассуждали исключительно умно. И газеты, особенно те, что повечерней, в один голос кричали, что Фарлу теперь несдобровать, какой он там ни знаменитый-гениальный.

Вставал вопрос: как Прайам угодил в тенета правосудия? Он не был двоеженцем. И вообще он ничего не сделал. Ровно ничего. Он даже судебному приставу ложных сведений не давал. И доктор Кашмор не мог пролить свет на происшествие, потому что доктор Кашмор умер. Жене и дочкам удалось-таки его доканать. Судья намекал, что высокодуховный гнев епископа и капитула настигнет Прайама Фарла; но звучало это несколько туманно и не доходчиво для профанного уха.

Короче говоря, ужасно непонятная история. И ради национального спокойствия, национального достоинства, национальной гордости, в конце концов, через несколько дней пришлось ее замять. И когда газеты объявили, что, по желанию Прайама, музей Фарла будет завершен постройкой и по всей форме передан нации, нация согласилась принять это возмещение морального ущерба и отправилась на отдых к морю.

Желание жить

На этом Элис настояла, а потому, перед последним расставанием с Англией, они туда отправились, и Прайам делал вид, будто всего лишь потакает Элис; на самом деле мрачное любопытство его толкало в том же направлении. Поехали автобусом, через весь Патни, до самого до Уэлам-Грин, а там пересели на другой автобус и, мимо Челси, мимо магазина военных и морских товаров, мимо отеля «Виндзор», проехали к самому Вестминстерскому аббатству. И после блеска октябрьского дня исчезли в прозрачном сумраке Валгаллы. Элис в первый раз увидела Валгаллу, хотя, конечно, слыхать-то про это дело она слыхала. Когда-то она ходила в Музей мадам Тюссо, и в Тауэр ходила, а в такую даль как-то все недосуг было добираться. И впечатление оказалось очень сильное. Служка им указал на неф; и они постеснялись просить более подробных объяснений. Духу не было спрашивать про это. Прайам слова не мог из себя выдавить. С ним бывало: заскочит что-то в горле, и рот открыть боишься, будто из него душа вылетит и невозвратно упорхнет. И Прайам ну никак не мог это найти. Кроме устрашающего надгробия Ньютона, неф был гол, как новорожденный. Но Прайам же прекрасно помнил, что его похоронили в нефе – и всего-то три года тому назад! Поразительно, правда, чего только ни происходит за три года? И он твердо знал: ничего тут не удаляли, потому что еще накануне «Дейли рекорд» спрашивала от имени возмущенной публики, неужели епископ и капитул полагают, что три месяца – срок недостаточный для