– это бумага, – он сделал паузу. – Важно, кто перед тобой стоит. Завтра к обеду ваш паспорт будет готов. Зайдите прямо ко мне.

Лаваль снова усмехнулся, но на этот раз довольно.

– И мой вам совет, сеньор Перейра. Если вдруг ваша коммерция не пойдет, и вы надумаете грабить банки. Ну мало ли. Так вот, не делайте этого здесь, в Санта-Фе. Поезжайте лучше куда-нибудь в Чикаго, там это любят. У нас – нет.

Перейра кивнул, оценив шутку.

– Я очень ценю вашу помощь, сеньор Лаваль. Спасибо за совет. Я учту.

– Рад, что сумел помочь вам, сеньор Перейра, – Лаваль протянул руку через стол. – Рад был познакомиться.

Перейра пожал руку.

– Взаимно, сеньор Лаваль.

Он попрощался, вышел из кабинета. Секретарша проводила его взглядом. Он улыбнулся ей в ответ.

***

К обеду следующего дня он снова был в муниципалитете. Секретарша узнала его.

– Проходите, сеньор Лаваль ждет.

Лаваль поднялся из-за стола. Достал из ящика тонкую книжицу в твердой обложке цвета слоновой кости. Протянул Перейре.

– Вот, сеньор Перейра. Все в порядке.

Перейра раскрыл паспорт. Фотография, печать, подпись. Хулио Перейра, уроженец Санта-Фе, 1885 года рождения.

– Благодарю вас, сеньор Лаваль.

– Обращайтесь, – ответил тот, уже садясь за стол. – И удачи в делах.

Перейра вышел на площадь. Солнце пробивалось сквозь облака, воздух был тяжелым, душным.

***

Утро выдалось ясным. Солнце уже поднялось над крышами, но жара еще не навалилась. В воздухе стояла утренняя свежесть, какая бывает в Санта-Фе в марте. Перейра вышел из гостиницы, надвинул шляпу, зашагал по улице Сан-Мартин в сторону площади. Саквояж он оставил в номере.

Улица просыпалась неторопливо. Лавочник открывал ставни своей лавки, с грохотом отодвигая железные заслоны. Женщина в светлом платье выметала порог, придерживая рукой подол. Из пекарни тянуло дрожжами и анисом, там уже вовсю кипела работа, и у дверей толпились первые покупатели с корзинами для хлеба.

На углу он купил «La Nación» у мальчишки, который сидел на ящике из-под апельсинов и лениво отгонял мух веткой. Газета была вчерашняя, привезенная из Буэнос-Айреса с вечерним поездом, но в Санта-Фе это было нормально. Перейра бросил монету не глядя, сунул свернутую газету под мышку.

Площадь 25 Мая открылась перед ним вся сразу. Перейра пересек площадь, миновал фонтан, свернул к угловому зданию с вывеской «Café Tortoni». Двери были распахнуты настежь, и с порога открывался весь зал – высокие потолки с лепниной, мраморные столики, плетеные стулья. У дальней стены – длинная стойка из темного дерева, за ней полки с бутылками и большая кофеварка, поблескивающая медью. Вентиляторы под потолком медленно вращались, гоняя по комнате нагретый воздух.

В зале было почти пусто. У стойки двое мужчин в рабочих рубашках пили кофе, переговариваясь вполголоса. В углу старик в соломенной шляпе читал газету, положив на соседний стул потрепанный портфель. За одним из столиков сидели двое в светлых костюмах, говорившие по-немецки.

Перейра выбрал столик у окна, выходящего на площадь. Он сел лицом к залу и положил газету перед собой. Официант в переднике поверх жилета подошел, когда Перейра уже развернул газету.

– Кофе, – сказал Перейра, не поднимая головы.

Официант кивнул, ушел. На первой полосе газеты были новости из Европы. Германский рейхстаг утвердил увеличение военного бюджета, австрийский наследник Франц-Фердинанд выступал в Триесте с речью о единстве империи, в Белграде прошли студенческие волнения. Ничего особенного. Обычный март. Официант вернулся с чашкой на блюдце, поставил перед ним.

Из окна была видна площадь. Фонтан, мощенный камнем, женщины с детьми, мужчины в шляпах у входа в муниципалитет. Мальчишки у фонтана сидели на бортике, свесив ноги в воду. Один из них что-то говорил, второй смеялся, запрокинув голову. Солнце стояло уже высоко, тени под апельсиновыми деревьями сделались короткими и плотными.

Перейра прислушался к тому, о чём говорили немцы. Судя по разговору, это были торговцы из Росарио, они обсуждали цены на зерно. Говорили громко, с той немецкой безапелляционностью, которая раздражала даже здесь, на другом конце света. Один из них, краснорожий вдруг повернулся к Перейре:

– Сеньор, вы читаете новости? Что думаете о положении в Европе?

Перейра отложил газету, поднял глаза.

– Думаю, – сказал он после короткой паузы, – что Европа слишком далеко, чтобы портить себе аппетит. В Аргентине сейчас урожай, сеньор. Это гораздо важнее.

Краснорожий хмыкнул, видимо, удовлетворённый ответом. Повернулся к своему спутнику, продолжил разговор о фрахте.

Перейра допил кофе, аккуратно сложил газету, поднялся. Солнце пробивалось сквозь листву, оставляя на земле подвижные золотые кружева. Он провёл рукой по лицу – жест, которого не было в Киеве. Будто проверял, хорошо ли легла маска.

Он вышел на улицу, и плотная, влажная жара ударила в лицо. Площадь жила своей неторопливой жизнью. Женщины в светлых платьях с высокими воротниками тянули за собой детей, державшихся за юбки. Мужчины в шляпах стояли кучками у входа в муниципалитет, обсуждая что-то с важным видом. Извозчик дремал на козлах, опустив вожжи, лошадь тоже дремала, опустив морду.

Перейра постоял минуту, глядя на всё это. Никто не спешил. Жизнь шла своим чередом. Он зашагал к гостинице в обход, через боковые улочки, где было меньше народу. Здесь было тенисто. Апельсиновые деревья росли прямо из тротуара, огороженные низкими решётками. Пахло жасмином. Здесь, в этой части города, жасмин рос у каждого дома, и запах стоял плотный, тягучий, как сироп. На углу женщина поливала из шланга цветы перед домом. Вода струилась по желобу, собиралась в лужицу у решётки ливнёвки. Женщина увидела его, улыбнулась, кивнула. Он кивнул в ответ, автоматически, и хотел уже пройти дальше, но вдруг понял, что стоит. Он стоял и смотрел на воду. Она текла по жёлтой плитке, в ней отражалось небо, листья, его собственная тень. Можно было остаться здесь. Стоять под деревом, слушать, как журчит вода, и никуда не идти. Женщина сказала что-то по-испански, он не разобрал. Улыбнулся ей – та же улыбка, что и чиновнику, и священнику, и официанту в кафе – и пошёл дальше.

Он шел не торопясь, как ходят в этих краях. Завтра – поезд до Буэнос-Айреса. Через три дня – пароход до Генуи. А пока можно было идти по этой улице, вдыхать запах жасмина и нагретой пыли, смотреть, как женщина поливает дерево, и чувствовать, что время остановилось.

Глава 3. Триест, Австро-Венгерская империя, май 1914 года

Ветер тянул с залива, шевелил ветви деревьев, гнал по пустырю