было слева, косыми лучами било в окно, и Перейра прищурился. На секунду ему показалось, что он едет в Санта-Фе.

Он закрыл глаза. Он думал, что справится. Думал, что будет спокойным настолько, чтобы не фиксировать взглядом чужие руки, не просчитывать траектории, не проверять каждую дверь и каждую тень. А оказалось, что нет.

Вагон качнуло на стрелке. Он открыл глаза. Женщина напротив пошевелилась во сне, вздохнула. Мужчина перевернул страницу. Поезд шёл на север, и внутри Перейры всё ещё звучала та медленная, вязкая тишина, которая включилась в ангаре. Он думал, она выключится, когда он выйдет оттуда. Но она не выключалась.

Глава 4. Вена, Австро-Венгерская империя, май 1914 года

Он сидел у окна в кафе на Рингштрассе. Перед ним на мраморном столике остывал меланж, жирная пенка уже успела схватиться плёнкой. Официант в белом фартуке давно перестал подходить, поняв, что этот господин не собирается делать новый заказ.

Стекло было чисто вымыто, и улица просматривалась хорошо. Напротив, через широкую ленту бульвара, возвышалось здание Военного министерства – массивная, величественная постройка из светлого камня, которую архитектор, видимо, проектировал с мыслью о вечности. Пилястры, руст, скульптурный фриз, огромный бронзовый орел над главным входом. Всё это должно было внушать уважение, и, судя по тому, как прохожие равнодушно скользили взглядом по фасаду, оно давно перестало внушать что-либо, кроме скуки. Скучно было даже маршалу Радецкому, судя по выражению его бронзового лица.

По Рингштрассе прошел кремово-красный, цвета «винеррот», трамвай. На открытой площадке теснились пассажиры. Трамвай останавливался у министерства, выпустил одних, принял других, и это походило на исправный, заведённый кем-то механизм, который никогда не ломается.

На улице было тепло, платаны уже покрылись молодой листвой, и их тени ложились на гранитные парапеты, где несколько стариков в сюртуках читали газеты. Никто не торопился. Вена в мае – это город, который уверен, что лето будет долгим, осень – щедрой, а зима – просто поводом пересесть из кафе в кондитерскую.

На тротуарах было оживлённо. Офицеры виднелись на каждом шагу – пехотные в серо-голубом, драгуны в светло-синих мундирах, артиллеристы в тёмно-коричневых. Они напоминали ему разноцветных волнистых попугайчиков. У входа в министерство двое генштабистов с алыми лампасами на брюках курили, разговаривая о чём-то с лёгким, расслабленным выражением лица, которое бывает у людей, которым некуда спешить. Их сапоги блестели, аксельбанты отливали золотом. Всё в них было правильно – выправка, пробор, угол наклонённой фуражки. Кроме одного. Он видел, как эти люди умели отворачиваться и делать вид, что это их не касается. Карательные экспедиции, сожженные деревни, заложники. Старики, дети, беременные женщины. Этим господам не было до них никакого дела.

Он смотрел на них сквозь стекло, и ему казалось, что он рассматривает музейные экспонаты. Он подумал, что всё это – трамваи, офицеры, дамы в шляпах, старики с газетами – через несколько недель будет выглядеть иначе. Ему не было их жалко. Он чувствовал только холодное, профессиональное любопытство, похожее на любопытство натуралиста, который рассматривает под стеклом муравейник, зная, что скоро перевернёт его палкой.

По Рингштрассе, со стороны Шварценбергплац, бесшумно выкатился чёрный автомобиль. «Gräf & Stift» – он узнал марку по высокой радиаторной решётке и солидному, чуть тяжеловесному кузову. На левом крыле, на коротком древке, трепетал маленький вымпел – квадратный, с австро-венгерскими цветами и золотым шитьём. Штандарт начальника Генерального штаба. Автомобиль двигался неторопливо, с величественным достоинством.

Время 8:30.

Начался спектакль. Постовой полицейский, стоявший на углу, замер, щёлкнул каблуками и вскинул руку к фуражке так резко, что его белый китель вздулся на спине. У входа в министерство двое офицеров, ещё секунду назад лениво обсуждавших утренний выпуск «Нойе Фрайе Прессе», мгновенно вытянулись во фронт. Пожилой майор, с газетой в руках, даже не успел её сложить – так и застыл с развёрнутым листом, прижимая его к бедру, пока отдавал честь.

Автомобиль тем временем не спеша подкатил к подъезду министерства. Охраны не было. Только шофёр в тёмной ливрее, адъютант, и на заднем сиденье фигура в сером походном мундире с алыми лампасами. Начальник Генерального штаба Австро-Венгрии, барон Франц Конрад фон Гётцендорф. Он был первым в его списке.

Автомобиль остановился. Адъютант выскочил, открыл дверцу. Гётцендорф вышел, одёрнул китель, не глядя на вытянувшихся в струнку часовых, и неспешно направился ко входу. Фуражка сидела на его голове с той идеальной, чуть наклонной посадкой, которую можно было выработать только годами ежедневного созерцания собственного отражения.

Перейра подозвал официанта, расплатился, оставив на блюдце мелочь. Выходя, он ещё раз взглянул на Военное министерство – на его орла, пилястры, Радецкого и величественные окна.

***

Перейра свернул на Нойлинггассе. Улица была узкой, вымощенной булыжником, тротуары едва вмещали двоих. Дома здесь стояли вплотную. Это была тихая, спокойная улочка. Здесь проживали в основном работники посольств и прочая почтенная публика.

Он шёл не спеша. До перекрёстка с Ам Моденапарк оставалось шагов сорок, когда он увидел стройку.

Парк Моденапарк был небольшим, вытянутым в длину, с огромными старыми деревьями, кустами и скамейками. В глубине, за железной оградой, велись строительные работы. Два смежных дома перестраивали – фасады были обтянуты брезентом, торчали леса из сосновых жердей, кое-где виднелась свежая кирпичная кладка. Рабочих было много, они таскали тачки с раствором, сколачивали опалубку, перекликались на венгерском. В Вене было полно венгров – дешёвая рабочая сила, которую империя высасывала из своих восточных провинций.

На него никто не обратил внимания. Он прошёл мимо, отметив, что строительные леса выходят почти к самой ограде парка. Брезент колыхался на слабом ветру, скрывая от случайных взглядов то, что делалось за ним.

В глубине переулка он нашёл подворотню. Тёмный, пахнущий сыростью проход во внутренний дворик. Раньше тут был выход в парк, но теперь он использовался рабочими. Под землей тянули коммуникации, и здесь был вход в подвал и коллектор. Сам дворик был сейчас закрыт импровизированным забором из сетки. Это хорошо, дворник не будет мешать. У стены под аркой была низкая железная дверь. Он вытащил ключ. Замок повернулся с легким щелчком.

Каморка была тесной, метра два на полтора. Возле боковой стены – груда мешков с цементом. В дальней стене – дверь, вход в подвал. На гвозде висела спецовка из грубого брезента, замызганная извёсткой. Он снял пиджак, брюки, шляпу, аккуратно повесил на гвоздь. Натянул широкие брезентовые штаны с лямками. Затем халат, серый, в известковых потёках, застегнул на все пуговицы. В кармане халата была кепка с козырьком, он одел ее, надвинул