лета сорок первого и умел в неё не лезть. Он сам выходил из этой паузы тогда, когда выходил.

— Машины, — наконец проговорил он. — Машины — в июне. В первой декаде. Сейчас в Куйбышеве кончают первый выпуск, серия идёт к нам не первым эшелоном, но в десятку — войдём. Это пока для тебя, не для полка.

— Двухместные значит?

— Двухместные, — он сказал это так, словно слово было новое и не лежало в его рту удобно. — Со стрелком в задней кабине.

— А стрелки откуда придут?

— Стрелки придут отдельно, к машинам. С курсов воздушных стрелков-радистов. Это к тому же июню. Не раньше.

Я не сказал ничего. Двухместные в первой декаде июня — это было раньше, чем я ждал, и позже, чем хотел. Раньше — потому что я думал, что мы получим их к осени, и Гладков продолжал бы про «стрелка на хвост зениткам молотить» как про дальний слух. Позже — потому что между «сейчас» и «первой декадой июня» лежало больше месяца, и в этот месяц с молодыми мне предстояло выходить на воздух на старых одноместных. На воздух — без стрелка сзади.

— Андрей Николаевич, — я подался чуть вперёд. — Если в июне машины, то и куда-то они нас денут.

— Денут, — Трофимов снова прокашлялся, и в этом покашливании я слышал уже не апрельский остаток воспаления, а просто привычку. — Куда — не сказали. Подозреваю, что юг.

— Юг, значит, — я повторил это слово ровно.

— Подозреваю, — отозвался он коротко.

Мы оба помолчали ровно столько, сколько молчат на эту тему люди в полку в мае сорок второго: ни много, ни мало. Юг — это было слово, которое в полку не произносили часто и не зря. На юге со снега зимой осталось одно: что там немцы стояли на Миусе, и что Крым держался. Дальше у каждого было своё, и говорить вслух было нечего.

— Ты с орденом своим как? — вдруг спросил Трофимов, без перехода.

— А что с ним должно быть?

— Бумага была подписана в конце марта. От нас ушла. С тех пор — тишина.

— Знаю об этом, — я повёл подбородком на стол, словно бумага лежала там.

— Кожуховский сказал мне сегодня, что от дивизии бумага ушла наверх ещё в апреле. Это значит — приказ должен прийти в мае. Может, и на этой неделе.

— Хорошо, тогда подождём, — я понимал, что подождать всё равно придётся.

— Я тебе говорю это, потому что приказ придёт — мне не понадобится тебя поздравлять долго. Я тебя поздравлю один раз и коротко, как полагается, — он смерил меня глазами поверх стола. — Чтобы ты не ждал церемонии.

— Понял, Андрей Николаевич.

Это было всё, что он хотел сказать. Я поднялся, не дожидаясь дополнения. У двери я обернулся — он уже не смотрел в мою сторону, опять открыл папку и читал бумагу сверху.

* * *

Девятого мая, в субботу, к двенадцати на полосу подкатил полуторка с пересылки, и из неё выгрузились семеро.

Я стоял у штабной с Кравцовым. Кравцов с зимы держался тише, чем до санбата, и сейчас тоже стоял молча, с папкой под мышкой и с карандашом за ухом. В этой папке у него лежал тот же список, что и у меня, и он сегодня утром прошёл его дважды, я знал.

Семеро вышли по-городскому ровно — не сразу строем, но один за одним и более или менее по росту. Шинели у всех были новые, выданные в школе, и сидели на молодых по-разному. На одном — высоком, светлоголовом, с твёрдой посадкой плеч — она сидела как надо. На двоих было видно, что великовата. У одного, четвёртого, светло-русого, с тонкими пальцами, шинель сидела, и под шинелью угадывалось, что человек худой, и из тех худых, кому шинель в чужой шинели первый месяц натирает шею.

Поодаль из той же полуторки выгружали ящики — это были личные пожитки, по одному на брата. Ящики были небольшие, фанерные, у каждого с номером, написанным мелом сбоку. Из одного ящика, как только его опустили на землю, вылетел и осел на крышку лоскут — кусок газеты, прижатый рукой солдата при упаковке. На лоскуте я разглядел «КОРОЛЕВ» и «РАЙОН». Газетка из Куйбышевской области, скорее всего; в Куйбышеве сейчас Москва, и значит, наверное, оттуда же и газета вышла. Подбирать лоскут никто не стал.

— Товарищи лейтенанты, — Кравцов сделал шаг вперёд и постучал карандашом по своей папке. — Прошу подойти ближе.

Семеро подошли. Не торопясь, не сбиваясь в кучу. Я уже видел это поведение: у молодых из школы, прошедших последние недели в строю, в первый раз попавших в полк, обыкновенно ноги сами становятся, без команды. Это пройдёт через два дня. Сейчас они стояли как стояли в школе.

— Я — старший политрук Кравцов, политрук первой эскадрильи. Это, — он показал карандашом в мою сторону, — старший лейтенант Соколов, командир первой эскадрильи. Сейчас называем фамилии. Кто названный — выходите на полшага вперёд. Сначала — в третью эскадрилью.

Из семерых вышли двое — на полшага. Одного из них тут же повёл к себе командир третьей эскадрильи капитан Орлов, который уже подошёл с другой стороны. Орлов был хмурый и быстрый, как и всю зиму. Он с пополнением говорил мало. Они отошли.

— Во вторую — Глебов.

Из оставшихся пятерых на полшага вышел один — невысокий, тёмный, с цепкими глазами. Его увели к комэску второй, в её сторону я не смотрел.

— Первая эскадрилья, — Кравцов выждал секунду. — Бабенко. Высокий, с твёрдой посадкой плеч, вышел на полшага. Шинель на нём сидела как надо.

— Воробьёв, — продолжил Кравцов. Светло-русый, ровный, ничем особо не выделяющийся, вышел вторым.

— Кулагин, — Кравцов повёл карандашом по списку. Темно-русый, плотный, тоже среднего роста, вышел и встал, заложив руки за спину, по-уставному.

— Шумилов. Четвёртый — с тонкими пальцами, худой, в шинели по росту — вышел на полшага и слегка прищурился, ненадолго, словно солнце ему било в глаза. Солнце было сбоку и в глаза не било. Я этот прищур заметил и больше его не заметил никто.

— Здравствуйте, — сказал я.

— Здравия желаем, товарищ старший лейтенант, — ровно ответили четверо.

Я обвёл их глазами. По строчке списка — двое двадцать второго,