Элара. Я не позволю еще одной невинной женщине истечь кровью. Это проклятие закончится на мне. Я его остановлю.

Его благородство вызывает у меня желание кричать.

— Как? — спрашиваю я, вырываясь. — Как ты его остановишь? Какой ценой? Какой силой?

Каэль открывает рот. Закрывает. Снова открывает.

Он стоит передо мной беспомощный и с пустыми руками. И я с ужасом осознаю, что у него нет ни малейшего представления, ни плана. Для него это просто сказка, верно? Желание, брошенное в бездонный колодец, чтобы он мог спать по ночам, пока мой брат задыхается.

— У тебя ничего нет, — шепчу я. Осознание давит сильнее, чем его отказ, я опускаю взгляд с поникшими плечами. — У тебя нет ничего, кроме надежды, а надежда…

Мой взгляд падает на стол. На пергамент. Чернила еще поблескивают в свете свечи, почерк ломаный, поспешный:

«Спрячьте ее, спрячьте как можно лучше. Готовьте обряд. Он не должен найти ее, иначе…»

Каэль хватает письмо со стола, сминая его в руке. Он идет на меня, на смену усталости пришла чистая, враждебная ярость. Я инстинктивно пячусь.

— Ты забудешь то, что видела, — рычит он, нависая надо мной, его тень поглощает свет. — Ты меня слышишь?!

— Кого спрятать? — Я смотрю на него, задыхаясь, цепляясь за эту внезапную зацепку в шторме. — Кто она? Готовить что? Какой…

— Если ты хоть пискнешь об этом… — шипит он, наклоняясь так близко, что его лицо оказывается в считаных дюймах от моего. В глазах горит пугающее обещание. — Если ты хоть слог выдашь хоть кому-то о том, что было на этом столе, я повешу тебя и всю твою семью на герсе15. Ты меня поняла, Элара?

Я смотрю на него, дрожа, видя в нем пробирающую до костей жестокость.

— Д-да…

— Убирайся отсюда, — рявкает он. — Беги!

Глава двадцать восьмая

Элара



Утро на вкус как горло после долгого крика — иссушенное и саднящее. Холод камня просачивается сквозь подошвы туфель, кусая кожу пяток, но я слишком оцепенела, чтобы обращать на это внимание. Ноги двигаются сами по себе, неся меня к покоям Дарона.

Беги, сказал Каэль.

И я бежала. Бежала, пока легкие не загорелись, а шелк краденого платья не прилип к вспотевшей коже. Я бежала, пока тяжелая дубовая дверь покоев не захлопнулась за мной, запечатав наедине с одной жестокой истиной:

Бежать больше некуда.

Все кончено. Проклятие.

Я вытираю остатки слез со щек, а угроза Каэля все еще звучит в ушах:«Я повешу тебя и всю твою семью на герсе».

В висках пульсирует боль. Я не могу понять, что пугает меня больше: готовность Каэля сказать такое или то, с какой легкостью эти слова слетели с его губ. Будто они все время прятались у него под языком, дожидаясь своего часа, терпеливые, как сама гниль. Стоит ли мне удивляться?

Знаки были повсюду, разбросаны, как кости в траве. То, как он мог взреветь и опрокинуть стол. В садах, когда он говорил о своем отце, его жестокость не была случайной вспышкой гнева, это была расчетливая точность. Стоило мне попытаться заглянуть за завесу его тайн, как его тепло превращалось в ледяное предупреждение.

Так что нет, пожалуй, мне не стоит удивляться. Скорее, стоит злиться на саму себя за то, что я вздумала перехитрить проклятие, принца и его короля разом.

Что ж, теперь все кончено.

Все до последней капли.

Я подхожу к двери Дарона. По крайней мере, Каэль еще не прогнал нас из замка. Как долго продлится эта милость, я не знаю, но приму ее. Я лучше дам Дарону умереть на мягкой подушке, чем там, в мокрой канаве, где…

Почему его дверь приоткрыта?

Я хмурюсь. Я всегда ее закрываю. Чтобы не было сквозняков, чтобы звуки его агонии не разлетались по коридорам.

Я толкаю дверь, и петли издают тихий, знакомый стон.

В покоях все еще сумрачно, их освещает лишь одинокая сальная свеча, чадящая16 на прикроватной тумбочке. Тени от нее длинные и прыгучие, словно искаженные фигуры, танцующие по стенам. Но одна тень почти не шевелится.

Она склонилась над кроватью — высокая, поджарая, неподвижная. Одна ладонь покоится на груди моего брата, пять пальцев расставлены с такой точностью, что в животе у меня образуется странная пустота.

— Что ты здесь делаешь? — голос мой звучит хрипло после ночной ссоры с Каэлем.

Вейл не вздрагивает, не отдергивает руку, как вор, пойманный в кладовой. Он поднимает ее медленно, намеренно, его пальцы соскальзывают с льняной простыни, прикрывающей тяжело вздымающуюся грудь Дарона. Он поворачивается ко мне, в свете свечи его лицо — маска гладкого, бледного безразличия.

— Проверяю его состояние, — негромко говорит он.

Мгновение я не могу пошевелиться. Наверное, потому что эта картина лишена смысла. Вейл никогда не был из тех, кто проверяет кого-то, кто ему не полезен. Вейл — человек, который считает выгоды, а не удары сердца.

— С каких это пор? — спрашиваю я, и мне ненавистно то, как дрожит голос. — С чего бы тебе было не плевать?

— Вечно ты во мне сомневаешься. — Он вздыхает так, будто я капризничаю из-за погоды. — Вчера ты прижималась ко мне так, будто тебе там и место. А теперь снова ведешь себя так, будто я твой враг.

Слова попадают в уже наболевшее место, заставляя мое недоверие поутихнуть. Потому что это правда. Я прижималась к нему. Мне нравилось, как его пальцы перебирали мои волосы, пока мир не замер.

Я тяжело сглатываю. Что, если я все это время ошибалась на его счет? Да, Вейл жесток, расчетлив, эгоистичен, остер, как клинок, но он никогда не угрожал повесить мою семью.

А Каэль угрожал.

— Если кто-то увидит тебя здесь, у них возникнут вопросы, понимаешь? Будто нам и так мало проблем. — Я прохожу в покои, половицы скрипят под моим весом. Киваю на Дарона. — Он спит?

— В беспамятстве, — поправляет Вейл. Он склоняет голову, изучая меня. — Прости за прямоту, но выглядишь ты ужасно.

Я сжимаю челюсти, пытаясь облечь мысли в слова… но смелость гаснет в горле. Сколько мне рассказать Вейлу? Есть ли вообще смысл что-то говорить? Учитывая, что если сболтну лишнее, мои родные могут поплатиться жизнями.

Я прикусываю губу до боли, но в конце концов говорю:

— Каэль не снимет корону.

Лицо Вейла каменеет.

Затем он моргает.

— Прости, что?

— Я была в его покоях, — выдавливаю каждое слово с трудом. — Я пыталась… заставить его.

Челюсть Вейла напрягается так неуловимо, что я едва замечаю это — лишь один раз желвак дернулся под