ни печали. Он ничего не чувствует, потому что у него… нет… сердца. — Усмехнувшись, он наконец разжимает пальцы, руки бесполезно падают вдоль тела. — Выведи его на лунный свет.

Дыхание сбивается.

— Что?

— Своего… любовника. — Он улыбается слишком широко, уродливо растягивая рот, который дергается от веселья к ярости и обратно. — Пусть лунный свет коснется его и покажет тебе, кто он на самом деле.

Он смотрит на меня сверху вниз. Опьянение, кажется, снова наваливается на него тяжелым одеялом. Он моргает, глаза стекленеют. Затем он тяжело приваливается к раме оранжереи и сползает вниз, волосы падают на лицо.

— Ты все испортила, — бормочет он снова, теперь тише, почти как ребенок, повторяющий обиду в подушку.

Я отступаю на шаг.

Еще на шаг.

Разворачиваюсь. И бегу.

Глава тридцатая

Элара



Я не оглядываюсь. Ни на короля, сползшего по стеклу и железу, ни на осколки, что сверкают на камне, точно зубы. Я бегу.

Бегу, пока легкие не начинает жечь, бегу прочь от опешившего стражника, мимо темных окон, и не останавливаюсь, пока не влетаю в свои покои. Неистово дрожащими руками задвигаю тяжелый засов.

Прижавшись к дереву, я сползаю вниз, пока колени не касаются пола. Дыхание вырывается рваными, хриплыми всхлипами, которые кажутся слишком громкими в этой тишине.

Тишине, которую нарушает голос из темноты — низкий, вкрадчивый, он царапает позвоночник, словно холодное лезвие.

— Вот ты где.

Я вскрикиваю, вскакиваю на ноги и резко оборачиваюсь.

— Кто…

В высоком кресле с подлокотниками у догорающего камина сидит Вейл. Он закинул ногу на ногу, черные сапоги для верховой езды поблескивают в тусклом свете. В одной руке он держит книгу, заложив страницу пальцем, будто я прервала его тихий вечер за чтением.

Свет камина ласкает скулы и оставляет глаза в полутени — зеленые, непроницаемые, спокойные.

— Я тебя напугал?

— Как… — голос сорвался. Мне нечем дышать. — Когда ты вернулся? Что ты сделал?

Вейл с глухим стуком закрывает книгу и кладет ее на столик. Его взгляд скользит по мне: пятна бульона на юбке, дрожащие пальцы.

— Почему ты в такой панике? Что случилось?

— Отвечай.

— Что ж, — он поднимается одним плавным движением, от которого сердце пускается вскачь. Заложив руки за спину, он медленно идет ко мне. — Я только что прибыл и сразу зашел к тебе. А что касается моих дел… — Вейл замирает в нескольких шагах. — Боюсь, мой брат все это время водил нас обоих за нос. Притворялся, будто приходит в себя, лишь бы отвлечь меня от своих махинаций.

Когда он делает еще шаг, я впиваюсь пальцами в засов за спиной.

— Махинаций?

— Та глупость, которую он называет планом по снятию проклятия, — его губа слегка кривится. — Каэль убедил себя, будто нашел лазейку — потайной ход в проклятии, ради которого нужно втянуть в эту заваруху дальнюю родственницу, какую-то седьмую воду на киселе.

В горле пересыхает.

— Ту самую «ее».

— Да, ее, — подтверждает он. — Я нашел деревенскую девчонку, которая и понятия не имела, какая наковальня должна была свалиться ей на голову. Она ничего не смыслила в его бреднях о том, что Смерть можно перехитрить, если только… — его рот искажается, — …устроить правильный спектакль. Так что я во всем разобрался.

Пульс бьет в самом горле.

— Ты убил ее?

— С чего бы мне убивать невинную девушку из-за безумия брата? — Вейл прищуривается. — Я нашел ее там, где он ее прятал, и просто перевез подальше от нелепых фантазий Каэля. Возможно, теперь он придет в чувство.

Я смотрю на Вейла.

Он стоит, крепкий и собранный, дыхание ровное, на лице лишь легкое, усталое раздражение из-за выходок брата. Он говорит так разумно. Так пугающе, соблазнительно логично по сравнению с тем бредящим, сломленным человеком, который только что впал в отчаяние в оранжерее. А что, если врет именно Каэль? Что, если король, обезумев от отчаяния и вина, выдумал этот кошмар, чтобы ранить меня? Наказать за то, что я сорвала его дурацкий план?

Взгляд скользит за плечо Вейла к окнам, ища лунный свет, который, как утверждает Каэль, проявит правду. Где же вид во двор?

Дыхание перехватывает. Окна занавешены тяжелыми хлопковыми шторами, поношенные кисточки висят неподвижно.

Я их не закрывала. Уходя к Дарону перед закатом, я оставила их распахнутыми, в памяти все еще живы резкие всполохи фиолетового и оранжевого на небе. Но сейчас шторы задернуты.

Это сделал он.

Вейл оглядывается через плечо на окно, где между полотнами ткани пробивается узкая полоска лунного света. В уголке его рта что-то напрягается. Затем он снова смотрит на меня, словно увиденное лишь нагоняет на него скуку.

— Почему ты такая сегодня? Напряженная. Дрожишь, — он медленно подкрадывается ко мне, прикидываясь безобидным, пока воздух вокруг истончается, становясь колючим и холодным. — Не принимай это близко к сердцу, Элара. Фарс Каэля окончен. Даже он это поймет, — Вейл поднимает руку, заправляя прядь мне за ухо, его пальцы замирают в волоске от щеки. — Так или иначе, мы все еще можем напитать корону.

Мои плечи остаются прижатыми к двери, засов впивается в позвоночник. Я не знаю, какому безумию верить. Глаза снова косятся на шторы. Только сумасшедшая решится на такую нелепую проверку и то, что я этого хочу, делает мое сумасшествие худшим из всех.

— Мы воспользуемся его отчаянием, — Вейл проводит ладонью по моему боку до самой талии. Он притягивает меня к себе, зарываясь лицом в изгиб шеи, где его дыхание касается пульса. — Девчонка исчезла, и ему больше нечем ходить. Теперь он одумается. Это не поражение, любовь моя. Лишь досадная заминка.

Любовь моя. Слова поначалу ложатся тепло, нежно, словно одеяло, наброшенное на дрожащие плечи; они звучат так привычно, что тело пытается обмякнуть в его руках прежде, чем разум успевает возразить.

А затем эхо искажается. Оно проползает назад через сознание и цепляется за хриплый и яростный голос Каэля там, в оранжерее: «У этого ублюдка нет сердца!»

Неужели?

Рука поднимается сама собой и ложится ему на грудь — плоская ладонь к теплой коже сквозь лен, прямо на мерный стук под ребрами.

Сердцебиение. Неустанное. Настоящее.

Но что, если нет?

Я снова смотрю за его плечо. Я должна знать. Должна как-то открыть эти шторы и позволить луне показать мне, где кроется безумие.

— Я скучал, — губы Вейла находят мои.

Он целует медленно, с настойчивым давлением, которое превращается в уверенность, стоит мне приоткрыть рот. Он обхватывает мой затылок, запуская пальцы в волосы, и я чувствую его тепло. Другая рука смыкается на талии,