в его грудь, роняя голову так, чтобы волосы скрыли нас обоих. Я скачу на нем быстрее, жестче, преследуя это трение, преследуя то, как его бедра вскидываются навстречу.

Я близко. К краю.

К правде.

— Элара, — стонет он сорванным голосом. Он вслепую тянется ко мне, ладони скользят вверх по ребрам.

Сейчас.

Моя рука выстреливает в сторону. Пальцы запутываются в тяжелой ткани шторы. Я сжимаю ее изо всех сил. Последний раз смотрю на него — на прекрасного мужчину подо мной.

И дергаю. Резко.

Кольца шторы взвизгивают по штанге, тяжелая ткань отлетает в сторону. И луна, острая и яркая, как нож, полосует по коже, что бледнее трупной. Она высвечивает голые ребра, в других местах — лишь сухожилия, влажные и жилистые, натянутые на скелет, где висят лоскуты плоти.

Плечи расширяются с глубоким, костяным хрустом. Конечности под моим телом удлиняются, суставы растягиваются, кости со щелчком встают под новыми углами, будто облик человека был не более чем тесной одеждой, которую он наконец сбросил.

Я замираю, восседая на Смерти, мои бедра упираются во что-то, что больше не является мягкой плотью, в непреклонную кость. Челюсть, грудина, ребра и не поддающиеся жилы.

Из меня вырывается необузданный, слишком сильный для моего горла крик. Это просто воздух, разорванный в клочья чистым ужасом.

Он чудовище!

Я скатываюсь с него. Ногами нащупываю воздух там, где должен быть пол, и падаю. Бедра с силой врезаются в доски, удар прошибает позвоночник, выбивая из меня еще один резкий вскрик.

Кровать содрогается, когда он вскакивает. Потолочные балки будто сжимаются вокруг него.

— Элара… — его голос — это кость и ветер, что-то древнее, продирающееся сквозь глотку. Он исходит из черепа там, где должны быть черты лица: скула с одной стороны провалилась, носовые отверстия — зияющая тень, бледная кожа свисает лоскутами над обнаженной и двигающейся челюстью. — Не надо…

— Нет! — я отползаю назад на руках, задыхаясь в рваных всхлипах. — Не подходи ко мне. Не… не трогай меня!

Он изучает меня глазами.

Нет никакой зелени.

Это вообще не глаза.

Просто черные бездонные провалы, поглощающие лунный свет, а не отражающие его. Длинные пальцы разжимаются, кости и сухожилия движутся с натугой, и одного этого движения достаточно, чтобы я взорвалась паникой.

— Нет! — я карабкаюсь на четвереньках, ногти скребут по дереву. Я забиваюсь под стол у камина, словно это убежище. — Не трогай меня! — слова вырываются бесформенными и хриплыми, это скорее звуки, чем речь. — Уходи, уходи, уходи прочь! — мой голос не узнать: слишком высокий, он заполняет покои и возвращается искаженным эхом. Я вжимаюсь в угол, где ножка стола встречается со стеной, и подтягиваю колени к груди. — Уходи, уходи. Уходи!

Голая пяточная кость скрежещет по деревянным половицам. Тьма сгущается, сплетаясь в черную ткань. Обнаженный сустав щелкает, когда он отворачивается. Скелетная рука тянется к двери.

Защелка поднимается.

Врывается холодный воздух.

Дверь хлопает, и ужас, бившийся в крови, стихает, превращаясь из паники в тяжелый, удушающий шок.

Я обхватываю колени руками и раскачиваюсь взад-вперед. Ногти впиваются в мертвенно-холодную кожу рук. Все в покоях плывет, и тени под столом тянутся вверх, готовые утянуть меня за собой.

Глава тридцать первая

Элара



Что-то сжимает мое запястье.

Я просыпаюсь с криком, дернувшись так сильно, что ударяюсь локтем о нижнюю часть стола. Острая боль вспыхивает в руке, я отползаю назад, скребя коленями по половицам, пока не вжимаюсь спиной в угол.

Рука сжимает запястье еще крепче.

— Не надо!

Голос не костяной и не призрачный. Человеческий. Хриплый. Отчаянный.

Я с трудом разлепляю веки. Тяжело дыша, моргаю, и перед глазами все плывет в сером, водянистом свете зари. Неужели я уснула?

— Смерть говорил тебе, что родословная уже осквернена? — Каэль сидит на корточках, заглядывая под стол. Волосы запутались в зубцах короны, лицо мертвенно-бледное. — Вчера у оранжереи. Ты говорила мне об этом. Что проклятие однажды перешло не к тому человеку.

Меня волной накрывает ужас вчерашних воспоминаний.

— Что?

Я уставилась на него, и сердце мое колотится так громко, что заглушает утреннее пение птиц, а холодный воздух кусает обнаженную кожу. Обнаженную. Везде.

Дыхание застревает в легких. Я голая, платье осталось где-то в развороченных покоях. Инстинктивно я сжимаюсь еще сильнее, скрестив ноги и прикрыв грудь свободной рукой, словно ладонь может спрятать то, что не скрыла тень стола.

— Элара! — выкрикивает Каэль, на мгновение оглянувшись на дверь, прежде чем снова впиться в меня взглядом своих синих глаз. — Что Смерть тебе сказал?!

Я вздрагиваю так сильно, что царапаю плечо о стену. Дыхание вырывается прерывистым, паническим всхлипом.

— Не подходи!

Каэль замирает.

Он отпускает мое запястье и поднимает обе руки ладонями вперед, растопырив пальцы.

— Прости. — Он тут же отводит взгляд от моего тела, словно приличия можно восстановить, просто не глядя на меня. — Я не хотел кричать. Я не… — судорожный вздох. — Клянусь всем, что мне дорого, я здесь не для того, чтобы причинить тебе боль.

Он понемногу отстраняется от стола, давая мне место, и опускается на голени, стараясь казаться меньше.

— Посмотри на меня, — говорит он тише, искоса взглянув мне в лицо. — Мне стыдно за то, как я вел себя вчера. Я был пьян. В полном отчаянии. — Его челюсть сжимается. — Но сейчас ты мне нужна. У меня нет времени на нежности, но я тебя не трону. — Он протягивает руку в тень под столом. Ладонью вверх. Пальцы слегка дрожат. — Элара, если ты видела во мне хоть каплю благородства, вспомни о нем сейчас. Умоляю.

Я дезориентирована, тело ломит от долгих часов, проведенных в позе зародыша под столом, и все же я вижу, как дрожат его пальцы. Я не понимаю, что происходит. Но между пьяным безумцем и лживым монстром выбора-то особо и нет, верно? Была не была…

Я протягиваю руку и сжимаю его ладонь.

— Чего ты хочешь?

Каэль крепко переплетает свои плотные и теплые пальцы с моими и осторожно вытягивает меня из-под стола.

— Что именно Смерть сказал тебе о том, что проклятие перешло не к тому человеку?

— Только это, и ничего больше. — Я пытаюсь выбраться. — Он сказал, что…

Ноги подкашиваются. Икры сводит судорогой, мышцы каменеют, и я с криком валюсь вперед.

Каэль подхватывает меня.

Он поднимает меня на руки, прижимая к груди, но старательно отводя взгляд в сторону, и выпрямляется, слегка пошатнувшись, прежде чем поймать равновесие.

— Что именно он сказал?

Король резко разворачивается и одним рывком срывает ближайшее одеяло с изножья кровати, шерстяная ткань разворачивается тяжелым каскадом.