на указательном пальце от садового ножа в оранжерее королевы Маэрин.

Я смотрю на ее тускнеющую ауру.

Тысяча две.

Тысяча одна.

Это не судорожное угасание больного и не внезапное исчезновение молодого. Это происходит мягче. Свеча догорает в покоях, где она горела очень, очень долго, пламя ее все еще ровное, все еще теплое, просто… более тихое. Маленькое. Оно подбирается к самому краю фитиля с тем изяществом, которое дано немногим смертным.

Ей не больно. Я позаботился об этом — единственное вмешательство, которое она мне позволила: слегка унял последнее напряжение в теле, сглаживая острые углы перехода, как полируют стекло, чтобы песчинки не цеплялись.

— Ты снова на меня уставился, — хрипит она, голос ее тонок, как старый пергамент.

— Любуюсь. — Большой палец продолжает свой путь. — Есть разница.

Она улыбается. Слабо, но по-настоящему. Даже сейчас, на самом краю, она улыбается мне так же, как всегда. Будто я веду себя нелепо, а она решила, что это мило, а не невыносимо.

Дети здесь. Все.

Марен стоит в ногах кровати, обхватив себя руками, в ее темных волосах в сорок лет уже видны серебристые пряди. В ней сочетаются прагматизм матери и мое упрямство, и она не плачет. Пока нет. Она держится так, как учила Элара: стойко, обеими руками, пока дело не будет доведено до конца.

Роуэн сидит с другой стороны от Элары, его широкая ладонь накрывает ее руку на одеяле. Он врос в корону так, как деревья врастают в формы, данные им ветром. Он стал хорошим королем. Из тех, что стоят в грязи рядом с людьми, которые копают, — как и просила его мать.

Эдмунд сидит на полу, скрестив ноги, на коленях у него спит двухлетняя дочь. Он беспокойно подергивает ногой, и эта неуемная энергия настолько напоминает мне мой собственный человеческий облик, что на миг мне приходится отвернуться. Его жена стоит позади, положив руку ему на плечо.

Трое детей Марен — двенадцатилетние близнецы и восьмилетняя девочка — сидят рядком на подоконнике, болтая ногами и наблюдая за происходящим широкими серьезными глазами.

— Бабуля, — шепчет девочка, дергая мать за рукав. — Почему дедушка сегодня такой костлявый?

Я смотрю на ребенка, и нежность, проходящая сквозь мою грудь, ощущается почти физически, надавливая на все три струны.

— Твоей бабушке я больше всего нравлюсь таким.

— Что лишь подтверждает мой ужасный вкус, — хрипит Элара с подушек.

По покоям пробегает смешок. Хрупкий, бесценный. Именно так наша семья встречает смерть — как желанного родственника, который живет бок о бок с нами до тех пор, пока не упадет последнее зернышко.

Они прощаются по одному. Я смотрю, как каждый подходит, наклоняется и пытается вложить всю любовь прожитой жизни в один-единственный поцелуй в обветренную щеку.

Марен идет первой. Она прижимается губами ко лбу Элары и замирает так, пальцы ее впиваются в одеяло.

— Спасибо тебе, — шепчет она. — За все.

— Из тебя вышла бы чудесная королева, — бормочет Элара.

Марен отстраняется, глаза ее блестят и полны слез.

— Я знаю. Потому мне и хватило ума отказаться.

Она собирает своих детей. Восьмилетняя девочка машет Эларе из дверного проема, робко и неуверенно, и Элара поднимает дрожащие пальцы, чтобы помахать в ответ. Усилие, которое ей это стоит, бьет меня под дых, точно клинок между ребер.

Следующим у кровати опускается на колени Эдмунд. Он долго молчит. Просто смотрит на мать моими глазами и прижимается лбом к ее руке.

— Я буду кричать за нас обоих, — наконец выдавливает он.

— Ты всегда так и делал. — Ее пальцы находят его волосы. — Приглядывай за сестрой.

— Марен не нужно, чтобы за ней приглядывали.

— Знаю. Все равно приглядывай.

Он целует ее костяшки и уходит, не оборачиваясь. Я знаю почему. Эдмунд дает волю чувствам только в одиночестве, и я найду его позже — рука отца будет на плече скорбящего сына, без лишних свидетелей.

Роуэн остается последним.

Он сидит, держа ее за руку, поглаживая большим пальцем те же костяшки, что изучал я, пытаясь подобрать слова, достаточно великие для того, что он чувствует. Я знаю, как тщетны эти поиски. Я упражнялся в этом годами и каждый раз терпел неудачу.

— С тобой все будет в порядке, — говорит ему Элара.

— Я знаю.

— Королевство в надежных руках.

— Я знаю. — Его голос срывается. Он откашливается, расправляет плечи — так он делает всегда, когда притворяется сильным. — Смерть у нас в семье — дело наследственное. Я помню.

Он на несколько мгновений прижимается щекой к ее щеке, затем встает. Смотрит на меня. Между нами проходит нечто, не требующее слов, — понимание двух мужчин, которые любят одну и ту же женщину и знают, что один из них должен сейчас выйти из покоев.

Мой сын кивает. Я киваю в ответ.

Дверь закрывается. Покои выдыхают.

Остаемся только мы.

Смерть и его жена-могильщица.

Воцарившаяся тишина из тех, что она всегда любила больше всего: тишина после погребения, когда земля уже притоптана, а плакальщицы разошлись. Мой палец возобновляет свой медленный путь, и свет свечи мерцает на моих костях.

— Нашел новые морщинки? — шепчет она.

— Несколько, — я подношу костлявый палец к ее лицу, обводя глубокие складки у рта, лучики у глаз, пергаментную мягкость щеки. — Они великолепны.

— Врешь.

— Никогда не вру. По крайней мере, в этом. — Я обвожу морщинку у уголка ее глаза. — Эта с того дня, когда Эдмунд подложил лягушку в постель Марен. Ты так хохотала, что не могла дышать. — Палец перемещается к складке между бровей. — Эта от торговых переговоров с южными провинциями. Три недели хмурых взглядов. — Вниз, к линии у рта. — А эта… эта моя. Десятилетия разделенных со мной радости и смеха.

Ее глаза блестят.

— Большинство из них ты заслужил.

— Спорно.

Какое-то время мы молчим. Солнце опускается ниже, превращая золото в янтарь. Ее вдохи становятся все реже, паузы между ними все длиннее, каждый вдох теперь дается с трудом.

Каждая пауза заставляет мои струны затихать, и это ожидание, страшное предчувствие тишины, которая в итоге установится навсегда.

— Ох, Элара…

Она выдавливает усталую улыбку, совсем седые волосы обрамляют ее лицо в старческих пятнах.

— Мне не страшно.

В моих глазницах жжет.

— Я знаю.

— Такое же чувство, как тогда… в тронном зале. — Ее глаза на миг закрываются. — Будто возвращаюсь домой.

Челюсти мои сжимаются так сильно, что кость скрипит.

— Я навеки буду твоим домом.

— Тогда перестань грустить.

— Невыполнимое требование. — Голос мой ломается. Я подношу ее руку к своему лицу — к той стороне, где еще сохранились губы, — и прижимаюсь к ней. — Отказано.

Смешок, настолько тихий, что