— Худший муж.

— Лучшая жена. — Я прижимаюсь лбом к ее лбу. Кость к коже. В последний раз. — Самое прекрасное, что случалось с самым худшим существом в мироздании.

Ее рука медленно, с усилием, которое стоит ей слишком дорого, поднимается и ложится на мою открытую грудную клетку. Три сердечные струны гудят под ее ладонью. Той же ладонью, которая впервые коснулась моих ребер на залитой лунным светом поляне и сказала, что мое сердце исцеляется.

— Позаботься о них, — шепчет она. — Обо всех.

— Всем своим существом.

— И о себе тоже.

Звук, который я издаю, — не совсем смех.

— Этого я обещать не могу.

— Живи. — Ее пальцы слабо сжимаются на моих ребрах. — Ради них… и ради меня.

Я киваю. Одно движение черепа, которое она скорее чувствует лбом, чем видит, потому что ее глаза закрываются, а золото вокруг нас меркнет, и дело вовсе не в солнце.

— Элара, — я произношу ее имя так, как произнес в тронном зале. Как молитву. Как первое и последнее слово на языке, на котором говорим только мы. — Скажи это. Еще один раз.

— Я люблю тебя. — Слова даются так же легко, как и в первый раз. Может, даже легче, отточенные годами практики. — Я буду любить тебя и после этого.

Мой голос в руинах.

— А я буду любить тебя до самой смерти.

Ее аура тускнеет.

Тускнеет еще сильнее.

Свеча догорает до самого края, и пламя не пляшет, не борется. Оно просто смягчается, сияя теплым янтарем и замирая, прежде чем окончательно угаснуть с тихим достоинством женщины, которая всю жизнь провела среди мертвых и ни разу не побоялась к ним примкнуть.

Ее душа проходит сквозь меня.

Она не похожа на все остальные. Не мимолетный, анонимный переход чужого света, уходящего на покой. Ее душа прижимается к моим сердечным струнам. Тепло. Намеренно. Задерживаясь. Словно она проводит по ним рукой в последний раз, проверяя свою работу. Убеждаясь, что заплатки держатся.

О, они держатся.

Но больно.

Это сокрушительная боль, она расширяется в безбрежной, мирной тишине, куда уходят все души, и тепло уходит вместе с ней, а в покоях становится тихо. Моей жены больше нет.

Мне следовало бы встать. Открыть дверь. Впустить детей, разделить горе так, как оно должно быть разделено.

Вместо этого я подаюсь вперед, пока мой череп не ложится на стеганое одеяло рядом с ее бедром. Звуку, который вырывается из моей груди, нет слова, нет названия. Он проходит сквозь три целые струны сердца с силой, способной их разорвать, но они не рвутся. Они держатся. Держатся потому, что она заставила их держаться, потому что она исцелила их упрямством, снежками и этим несносным, серьезным настоянием на том, что любовь стоит своей цены.

Я сжимаю ее руку и прижимаю к своей челюсти, к зубам, к кости, которую она когда-то обводила бесстрашными, любопытными пальцами на лунной поляне, когда могла бы закричать, но не стала. Слезы прочерчивают следы на моем черепе, и не золотые, не серебряные, а просто соль, вода и скорбь. Они скапливаются во впадинах глазниц, прежде чем пролиться темными, расплывающимися кругами на одеяло.

— Тебя нет всего минуту, а я уже так по тебе тоскую, — выдавливаю я, обращаясь к телу, в котором больше нет моей жены. — Как же мне жить без тебя, а?

Покои не отвечают. Свечи догорают. Солнце уходит, оставив лишь густую синеву сумерек и настойчивый, ноющий гул трех сердечных струн, которые отказываются рваться.

Я плачу, пока не остается ничего. Пока не начинают ныть ребра, а горло не превращается в сырые сухожилия, и единственным звуком остается скрип костей при вдохе. Затем я поднимаю голову и смотрю на ее лицо: мирное, гладкое, любимые морщинки смягчены той особой нежностью, которую может предложить только смерть.

Я прижимаюсь губами к ее лбу.

Встаю.

Отворяю дверь.

Они ждут. Марен, обнимающая братьев. Роуэн, чья челюсть застыла той же упрямой линией, что и у матери. Эдмунд с покрасневшими глазами и спящим малышом на плече. Они смотрят на меня — на череп в потеках слез, на бога, который только что потерял единственное, что делало вечность сносной, — и они не вздрагивают.

Марен делает шаг вперед. Она обнимает мою грудную клетку — кости, тени и разбитое, бьющееся сердце внутри — и не отпускает.

Затем Роуэн. Затем Эдмунд, вместе с ребенком.

Я стою в коридоре, обнимаемый детьми, а душа моей жены покоится в тишине всего сущего.

И моя семья держит меня.

Глава двадцать шестая

Смерть



— Ты нависаешь.

— Я не нависаю, — возражаю я. — Я взираю. Есть разница.

— Взирай потише. Из-за тебя медсестры начинают сомневаться в своем жизненном выборе.

Она не поднимает глаз от инструментов, которые раскладывает на подносе. Ее руки движутся с той точной, неспешной эффективностью, которую я наблюдаю в этом роду уже много поколений, и все же каждая пара рук по-своему нова, по-своему принадлежит только ей, и это до сих пор застает меня врасплох.

Ее зовут Сера. Пра-пра-пра-правнучка Роуэна, что делает ее… я давно сбился со счета всех этих «пра» — моей. В ней живет упрямство Эдмунда. Челюсть Марен. Темные волосы уложены в тот же практичный узел, который ее предки носили веками, словно женщины этой линии давным-давно договорились, что тщеславие — это роскошь, которую лучше оставить людям, чьи дела не столь важны.

Но ее рот…

Этот резкий, прямолинейный, не знающий пощады рот, который в данный момент загоняет старшую медсестру в самый дальний угол помещения.

Это от Элары.

Они все несут в себе ее частичку. Жест здесь, наклон головы там. То, как они хмурятся в раздумьях, или слишком громко смеются в тихих залах, или стоят на своем в спорах, которые заведомо выиграли. Я нахожу ее отражение во всех них, преломленное, как свет в призме: каждый фрагмент уникален, но источник неоспорим.

Сера — самый яркий фрагмент за последние десятилетия.

— Хватит на меня так пялиться, — она резко расправляет ткань в руках и накрывает ею вздутый живот женщины на столе. — Это нервирует.

— Я не пялюсь. Я любуюсь.

Ее взгляд на миг встречается с моим. Карие, не зеленые, но достаточно острые, чтобы резать, и так же прищуренные.

— Ты говоришь это каждой женщине в нашей семье.

— И каждый раз я говорю правду.

Она издает звук — не то усмешку, не то смешок, — который тоже принадлежит Эларе.

— Ну да. Ладно, опиши мне ее ауру.

Я смотрю на женщину на столе.