Он спрыгнул с печи и продемонстрировал бархатный ошейник тёмно-синего цвета с серебряной пряжкой и вышивкой «Великий Муртикс». Я сама вышивала эти буквы весь прошлый вечер, и, надо признать, получилось довольно аккуратно. Кот покрутился, давая рассмотреть ошейник со всех сторон.

— Впечатляет, — сказала я.

— Знаю, — он приосанился. — Кожевник, когда принёс, спросил, зачем коту именной ошейник. Я ответил, что говорящий кот имеет право на именной ошейник. Он подумал, открыл рот, закрыл и ушёл. Логика — великая вещь.

В этот момент в дверь постучали. Не требовательно, как обычно, а как-то по-особенному, негромко, но уверенно. Я открыла.

На пороге стоял Гордей. Он был не в рабочей рубахе, а в чистой, выходной. Волосы причёсаны, борода расчёсана, а в руках небольшой, но явно тяжёлый кожаный мешочек, перевязанный бечёвкой. Выглядел он при этом странно, немного смущённо, но решительно.

— Гордей? Что-то случилось?

— Нет. Ничего не случилось. Можно войти?

— Конечно.

Он вошёл, остановился посреди комнаты и протянул мне мешочек.

— Это тебе, — сказал он просто.

Я взяла мешочек. Он был тяжёлым. Очень тяжёлым. Я развязала бечёвку и заглянула внутрь.

Там лежали монеты. Серебряные. Много. Очень много.

— Что... — у меня перехватило дыхание. — Гордей, что это?!

— Двадцать пять серебряных монет, — ответил он, глядя куда-то в угол и слегка краснея. — Я копил пять лет. С тех пор как... ну, ты знаешь. С тех пор как остался один. Думал, никогда не пригодятся. А теперь... вот. Это на свадьбу.

Я уставилась на него, потом на монеты, потом снова на него.

— Двадцать пять...

— Там ещё пять золотых в придачу.

Я медленно опустилась на лавку. В голове проносились цифры. Двадцать пять серебряных — это почти в два раза больше, чем весь бюджет нашей свадьбы. Это больше, чем я заработала за всё время своего пребывания в этом мире. Это целое состояние для деревенского кузнеца.

— Но... как? — выдавила я. — Откуда?

— Работа, — он пожал плечами. — Я же кузнец. Кую подковы, инструменты, замки. Иногда оружие для проезжих наёмников. За пять лет накопилось. Я почти ничего не тратил, только на еду и на железо. А когда появилась ты, я понял, для чего я их хранил. Вот для этого.

— Но я же составила смету! — воскликнула я. — Я всё посчитала! Мы уложились в бюджет! У нас даже есть остаток, две серебрушки и пять медяков! Я договаривалась с мельничихой, с пастухом, с Рондиром... А ты... Ты просто взял и..

— Ты очень старалась, — Гордей наконец посмотрел мне в глаза. — Я видел, как ты сидела над своими записями каждый вечер. Как ходила по деревне, договаривалась, считала, пересчитывала. Ты молодец. Правда. Но я хочу, чтобы наша свадьба была... чтобы ты ни о чём не волновалась. Чтобы ты не думала, хватит ли денег на лишний пирог. Чтобы у тебя был настоящий праздник. Без всех этих... подсчётов.

Он на мгновение запнулся, подбирая слово, и я поняла, он не знает, как назвать то, чем я занимаюсь. Он просто видел, что я считаю, и этого ему было достаточно.

— В общем, — закончил он, — возьми эти деньги. Потрать на свадьбу. На что хочешь. И ничего не считай. Хотя бы раз.

Я открыла рот, чтобы возразить и не смогла. В горле стоял ком. Перед глазами всё расплывалось. Я смотрела на этого большого, сильного мужчину, который стоял передо мной и краснел, протягивая мне свои сбережения, накопленные за пять лет одиночества. И понимала, что спорить бессмысленно. Он это сделал. Он просто взял и принёс всё, что у него было.

— Гордей... — прошептала я. — Ты... ты сумасшедший.

— Возможно, — согласился он. — Но я сумасшедший, который тебя любит. И я хочу, чтобы у тебя всё было хорошо.

Муртикс спрыгнул с печи, подошёл к столу и заглянул в мешочек с монетами. Долго смотрел, потом перевёл взгляд на Гордея, потом снова на монеты.

— Двадцать пять серебряных, — произнёс он задумчиво. — И ещё пять золотых. Кузнец, да ты, оказывается, богач. Кто бы мог подумать. Ходишь всё время в одной рубахе, а деньги в кузнице хранишь.

— Я не богач, — возразил Гордей. — Просто я не люблю тратить. Не на что было.

— Теперь есть на что, — кот кивнул на меня. — И, надо признать, выбор у тебя отличный. Наша Лира умеет обращаться с монетами так, что ни одна не пропадёт. Правда, сейчас она, кажется, вот-вот заплачет, но это от счастья. Я разбираюсь в людях. И в бухгалтерах.

Я действительно чувствовала, как по щекам текут слёзы. Глупые, счастливые, совершенно неконтролируемые. Я вытерла их рукавом и встала. Подошла к Гордею, обняла его, крепко-крепко, как будто боялась, что он исчезнет.

— Спасибо, — прошептала я. — Спасибо тебе. За всё.

— Это не всё, — сказал он тихо. — Я хочу, чтобы ты знала: отныне все расходы нашей семьи я беру на себя. Ты можешь продолжать свои подсчёты, если тебе это нравится. Но деньги в дом буду приносить я. А ты... ты просто будь счастлива. Лечи людей. Возиcь со своими таблицами. Этого хватит.

— «Возиcь со своими таблицами»! — передразнил Муртикс. — Звучит не очень уважительно. Но вообще, кузнец, я тебя зауважал. Взять и принести все свои сбережения за два дня до свадьбы, пока невеста корпит над ведомостями, — это сильно. Прямо по-кошачьи. Хитро и благородно.

— Я не хитрый, — возразил Гордей.

— Значит, просто благородный, — Муртикс махнул лапой. — Что, впрочем, ещё лучше. Ладно, давайте заканчивать с деньгами. У нас тут пирог ждёт. В переносном смысле — его ещё не испекли. Но когда испекут, он не должен ждать. Я лично прослежу.

Он запрыгнул обратно на печь и принялся вылизывать лапу, всем видом показывая, что разговор окончен.

Я ещё раз заглянула в мешочек. Двадцать пять серебряных кружочков, каждый с изображением какого-то короля. Тяжёлые, настоящие, честно заработанные. Я вдруг подумала о своей прошлой жизни — об ипотеке, кредитах, бесконечных платежах. Там деньги были источником вечной тревоги. А здесь... здесь они стали подарком. Символом заботы. Символом любви.

— Значит, теперь у нас денег больше, чем нужно? — спросила я, улыбаясь сквозь невысохшие слёзы.

— Теперь