горел огонь почти круглые сутки. Я как раз закончила сортировать травы для зимних запасов и собиралась заварить чай, когда в дверь постучали. Не требовательно, как пациенты, а осторожно, почти робко.

— Войдите, — сказала я, отряхивая руки от сушёной мелиссы.

Дверь открылась. На пороге стоял Гордей.

Я сразу поняла: что-то не так. Не в плохом смысле, скорее, в важном. Он был одет не в рабочую рубаху, а в свою праздничную, ту самую, которую надевал на приём к герцогу. Волосы причёсаны, борода расчёсана, а в руках он держал небольшой свёрток, завёрнутый в чистую льняную тряпицу.

— Добрый вечер, Лира, — сказал он, и голос его прозвучал глуше обычного.

— Добрый вечер, Гордей. Проходи.

Он вошёл, но остался стоять у двери, переминаясь с ноги на ногу. Муртикс, спавший на печи, приоткрыл один глаз.

— О, кузнец, — произнёс он. — Опять «шёл мимо»?

— Вообще-то... — Гордей замялся. — Вообще-то я по делу. К Лире. Лично.

Муртикс открыл второй глаз и приподнял голову. Выражение его морды сменилось с ленивого на заинтересованное. Он перевёл взгляд с Гордея на меня, потом обратно и вдруг, к моему удивлению, спрыгнул с печи.

— Пойду-ка я проверю мышей в подполе, — сказал он неожиданно дипломатичным тоном. — Совсем обнаглели, шуршат без спросу. Мешают. Надо принять меры.

И вышел. Просто взял и вышел, оставив нас вдвоём. Я даже растерялась, Муртикс никогда не упускал случая поучаствовать в любом разговоре, а тут... Видимо, даже он понял, что происходит что-то важное.

— Садись, — сказала я Гордею, указывая на лавку. — Чаю хочешь?

— Нет, — он покачал головой. — То есть да. То есть... — он глубоко вздохнул, как перед прыжком в холодную воду. — Лира, я хочу тебе кое-что сказать.

Я присела на лавку напротив и приготовилась слушать.

— Я не умею говорить красиво, — начал он, глядя куда-то в угол. — Я кузнец. Моя работа железо. Молот. Огонь. Это я понимаю. А слова... слова у меня получаются не очень.

Он замолчал, подбирая слова. Я не торопила.

— Когда умерла моя жена, — продолжил он наконец, — я думал, что больше никогда... никого. Что моя жизнь — это кузница и работа. Что этого достаточно. Я так жил пять лет. И меня это устраивало.

Он поднял глаза и посмотрел на меня. В его серых глазах, цвета грозового неба, читалось что-то такое глубокое и искреннее, что у меня перехватило дыхание.

— А потом появилась ты. Ты была... другая. Не как все. Ты смотрела на мир иначе. Ты считала, записывала, чертила таблицы. Ты говорила странные слова, которых никто не понимал. Ты спорила с мытарём, не боялась баронессы и активировала древние артефакты, как будто это обычная работа. И ещё... ты была добрая. По-настоящему добрая. Не показная, как некоторые, а... настоящая.

Он снова замолчал. Я чувствовала, как мои щёки теплеют, но не перебивала.

— Когда ты лечила людей на Дне открытых дверей, — продолжал Гордей, — я смотрел на тебя и думал: вот женщина, которая делает мир лучше. Не магией, не силой оружия, просто своим трудом. Своими знаниями. Своей... бухгалтерией. И я понял, что... что ты мне нравишься. Очень нравишься.

Он сглотнул.

— Помнишь, ты говорила про амортизацию? Ты тогда смеялась, а я запомнил это слово. Ты объяснила, что это износ. Что всё в мире изнашивается. И сердце тоже. Так вот... — он сделал глубокий вдох, — ...амортизация моего сердца достигла ста процентов. Оно больше не может работать в одиночку. Ему нужен кто-то ещё.

Он развернул свёрток и протянул его мне. Внутри, на чистой тряпице, лежал перстенёк. Простой, серебряный, без драгоценных камней и сложной гравировки. Но я сразу поняла: он ковал его сам. В каждом изгибе ободка чувствовалась рука мастера, не ювелира, а кузнеца, который привык работать с тяжёлым металлом, но на этот раз старался сделать что-то тонкое, изящное, особенное.

— Лира, — сказал Гордей, и его голос дрогнул, — я не герцог. Я не маг. Я простой кузнец. У меня нет замка и богатства. Но у меня есть кузница, две руки и сердце, которое... которое принадлежит тебе. Если ты согласишься... если ты захочешь... я прошу тебя стать моей женой.

В доме повисла тишина. Такая глубокая, что было слышно, как потрескивают дрова в печи и как где-то вдалеке лает собака.

Я смотрела на перстенёк. На этого большого, сильного мужчину, который сейчас стоял передо мной и краснел, как мальчишка. На его руки, привыкшие к молоту и железу, которые сейчас держали крошечное серебряное колечко с такой осторожностью, будто оно было из стекла.

И я поняла: вот оно. То, чего мне так не хватало в прошлой жизни. Не принц на белом коне. Не богатый аристократ. А простой, честный, надёжный человек, который приносил мне еду, когда я голодала. Который прятал моё имущество в своём подполе, рискуя собственной кузницей. Который пошёл со мной против баронессы, хотя ничего не знал ни о магии, ни о заговорах. Который просто был рядом — всегда, с самого первого дня.

— Ты говорил, что не умеешь говорить красиво, — сказала я, и мой голос дрожал. — Но у тебя получилось. Очень получилось.

Я взяла перстенёк. Он был тёплым — Гордей, видимо, грел его в руке, пока шёл сюда.

— Да, — сказала я просто. — Я согласна.

Лицо Гордея осветилось такой радостью, что я чуть не заплакала. Он шагнул ко мне, взял мои руки в свои, большие, тёплые, мозолистые и надел перстенёк мне на палец. Тот сел идеально, будто его делали специально для меня. Что, собственно, так и было.

— Спасибо, — прошептал Гордей. — Спасибо тебе. Я... я обещаю, что буду тебя беречь. Что никогда тебя не обижу. Что всегда буду рядом.

Я не выдержала и обняла его. Он замер на мгновение, а потом обнял меня в ответ, осторожно, как будто боялся раздавить. От него пахло железом, углём и немного травяным чаем, который я ему заваривала.

В этот момент дверь скрипнула. На пороге стоял Муртикс. Он окинул взглядом сцену, вздохнул и произнёс:

— Ну наконец-то.

— Что «наконец-то»? — я отстранилась от Гордея, вытирая глаза.

— Наконец-то этот безнадёжный кузнец решился, — пояснил кот, проходя в дом и запрыгивая на лавку. — Я уж думал, он так и будет ходить вокруг да около