Высший заёрзал в кресле.

— Это не имеет смысла. Тут слишком всё хорошо защищено.

— Не врите, Лафарг. Атака начнётся с минуты на минуту. Проблема в том, что к вам никто не присоединится.

— Что ты несёшь, мальчишка? — не выдержал Высший.

— Попробуйте связаться со своими друзьями. Сделайте это сейчас, — в моём голосе лязгнула сталь. — Ну?

Морфист встал с кресла.

— Ты мне угрожаешь во сне?

По пустыне прокатилась судорога.

Я даже не пошевелился, а вот глаза Джан полыхнули яростью. Начиналось эпичное представление — дуэль между нашей командой и теми, кто пришёл не с миром.

Вот только у нас с мастером Багусом карты краплёные.

Потому что в разных точках планеты наши люди по одному начинают убивать всех, кто стоит за Лафаргом. Все эти тайные знаки, которые мне подавал индонезиец, означали, что агенты Чёрного Ока на позициях и вот-вот начнётся зачистка. Тотальное, мать его, уничтожение!

Главное — успеть вовремя.

Багус получает отчёты непосредственно от Бродяги. Который, чтобы меня не отвлекать, служит посредником между индонезийцем и нашими агентами в разных странах. По-другому синхронизировать операцию не получилось бы.

С пустыней что-то происходило.

Песок под ногами дрогнул, но это была не судорога агонии — это было дыхание пробудившегося монстра. Барханы поползли в стороны, как кожа, стягиваемая с живого мяса, и из-под них хлынул свет. Не солнечный — иной. Мертвенно-зелёный, пульсирующий в такт сердцебиению самой пустыни.

Лафарг больше не сидел в кресле. Он возвышался над нами, и тело его вытягивалось, ломалось, перестраивалось в геометрии, невозможной для человеческого восприятия. Суставы гнулись в обратную сторону, кожа темнела, становясь хитиновой, из лопаток пробивались мокрые перепончатые крылья.

— Ты думал, я приду один? — голос его звучал уже не из горла — из самой ткани сна, вибрируя в каждой песчинке.

Пустыня вокруг нас схлопнулась в точку и взорвалась заново.

Мы стояли на поверхности, которая не могла существовать. Равнина простиралась во все стороны, но горизонт изгибался так, словно мы смотрели на мир через хрусталик чудовищного глаза. Небо над головой отсутствовало — вместо него образовалась ткань, похожая на внутренности гигантского существа. Багровые вены пульсировали в такт ритму, который отдавался в зубах.

Лафарг уже не был Лафаргом.

Существо, в которое он превратился, нависало надо мной, и его очертания текли, как расплавленный воск. Десятки глаз открывались на теле там, где им вздумается, и каждый глаз смотрел не на меня — сквозь меня, в те слои реальности, где спят мои страхи.

Я почувствовал, как окружающее начинает плавиться.

Из песка вокруг нас потянулись щупальца. Не живые — сотканные из самой идеи щупалец, из архетипического ужаса перед тем, что обитает в темноте. Они не касались меня — они касались моей веры в то, что я здесь в безопасности.

И тогда я почувствовал его.

Отец Джан.

Назар Курт.

Он не проявился в конструкте — он стал конструктом. Равнина под нашими ногами вздрогнула, и из-под песка поднялись колонны. Древние, циклопические, испещрённые письменами, которые жгли сетчатку. Колонны росли, уходя в багровое небо-плоть, и на их поверхности проступали барельефы. Тысячи лиц, искажённых криком, застывших в агонии, но глаза их двигались. Следили.

Лафарг-чудовище замер, оценивая.

Колонны выстроились в круг, и в центре этого круга реальность пошла рябью. Там формировалось нечто, чему не было имени ни на одном языке людей. Гигантское, бесформенное, но при этом обладающее структурой, которая причиняла боль одними попытками её осмыслить.

Назар Курт не сражался с Лафаргом.

Он становился углом, под которым Лафарг видел собственное ничтожество.

Мастер Багус через Бродягу невозмутимо доложил, что наш пленник, пакистанец Фарук Рандхава, ликвидирован. Прямо во сне, откуда он помогал своему господину. А вместе с ним, в другой части мира, убито ещё несколько вражеских морфистов. И они продолжали умирать.

Чудовище взревело — звук расколол багровое небо, и из разрыва хлынула тьма. Из этой тьмы полезли твари. Не морфисты — их проекции, их кошмарные субличности, выпущенные на свободу. Они были везде и нигде, их очертания менялись каждое мгновение, подстраиваясь под самые потаённые страхи.

Одна из теней метнулась ко мне, и я увидел в ней лица тех, кого потерял. Тех, кого не спас. Тех, кто умер из-за меня.

Тень раскрыла пасть.

И рассыпалась пеплом.

Ветер, поднявшийся из ниоткуда, развеял этот пепел, и я почувствовал запах джунглей. Влажных, горячих, кишащих жизнью, которая старше любого человека.

Реальность свихнулась окончательно.

Мы стояли в пространстве, где одновременно существовали пустыня, храм с колоннами, джунгли и та багровая плоть, что заменяла небо. Гравитация отменила себя — песок сыпался вверх, деревья росли корнями в небо, а колонны изгибались, пронзая друг друга под невозможными углами.

Лафарг метался в этом хаосе.

Его чудовищная форма распадалась и собиралась заново, но каждый раз она становилась меньше. Слабее. Человечнее. Тысячеокая тварь корчилась под взглядом того, что формировал отец Джан, задыхалась в джунглях мастера Багуса, и я вдруг понял — мои друзья не атакуют Высшего. Они показывают французу его место в мироздании. Песчинку. Мгновение. Мимолётность бытия.

Лафарг закричал.

Крик этот длился вечность и одно мгновение. В нём слышалось всё — ярость, страх, отчаяние и, наконец, смирение. Последнее было самым страшным.

Тени вражеских морфистов, те самые твари, что вылезли из разрыва в небе, вдруг замерли. Остановились. А потом начали пожирать друг друга. Беспощадно, жадно, с чавканьем и хрустом, от которого сводило зубы. Они жрали свои страхи, свои надежды, свои иллюзии — и таяли, таяли, превращаясь в ничто.

Назар Курт отпустил реальность.

Колонны рухнули, рассыпавшись пылью. Багровое небо затянулось тьмой. Джунгли мастера Багуса исчезли, оставив после себя только запах озона и тлена.

Мы стояли в пустыне.

Обычной пустыне, где песок золотился в лучах заходящего солнца. Где небо было чистым, а горизонт — ровным.

Лафарг сидел в кресле.

Он был человеком. Испуганным, постаревшим на сотню лет человеком, который только что увидел бездну и понял, что бездна смотрит не на него — сквозь него. Что он никогда не был важен. Ни для бездны, ни для мироздания, ни для тех, кто только что перекроил реальность по своей прихоти.

Губы его шевелились, пытаясь что-то сказать, но звука не было.

Вокруг нас, невидимые, неосязаемые, но абсолютно реальные в этом безумном сне, стояли те, кто сделал это возможным. Ярик, контролирующий каждый сантиметр иллюзорного периметра. Михалыч, отыгравший до конца свою экспертную роль. Мастер Багус, чьи джунгли всё ещё пульсировали где-то на грани восприятия. Назар Курт, чьё присутствие давило на остатки воли Лафарга тяжелее любой