Их дважды посетил Николай II, выразил благодарность.

— И угощали-то императора на золоте и серебре! И где она, посуда эта?

— Я его тогда уже не на золоте угощала…

Васильев стал зловеще шептать:

— Вы что, издеваетесь? Время тут у меня отнимаете отчётами всякими?! Да я Вас… Упеку в каталажку!

Княгиня окончательно поняла, кто перед ней. Она не испугалась, что он может её убить:

— Молодой человек, я давно разменяла девятый десяток. И за свою жизнь повидала много императоров. Не боюсь! Слава Богу, у меня нет детей: они бы умерли от горя, видя, как над их матерью издевается какой-то разбойник с большой дороги! Вы представитель новой власти? Лжёте! Комиссары жизни свои отдали за людей! Вы ходите по улицам Гомеля, которые носят их имена! И сокровища мои комиссары не тронули! Когда мой дворец горел при стрекопытовских баталиях, представитель советской власти спасал ценности! Мобилизовал людей на тушение пожара, жертвуя собой, выносил коллекции. Несколько человек получили ранения, он сам — ожоги! Я говорила с ним… Вспомнила! Викентий Пашуканис! Вот кто истинный герой! Вот за кого я молиться буду! А Вы идите-ка подобру-поздорову! Как бы я хотела образумить Вас, чтоб честным путём деньги добывали! Увы! Буду молиться за Вашу грешную душу — может, она просветлеет.

— Бога нет! — крикнул Васильев по пути к выходу.

— И Ваши мать, отец, дед тоже так считали?

— Нет! Нет! Нет!

— Так неужели они все ошибались?!

Глава 70

— Слава Богу, всё обошлось, а ведь могло бы… Ну чего ты полез в это звериное логово, к этому Стрекопытову?! И как он тебя не расстрелял — ума не приложу! — укоряла Ирина Ивановна долгожданного Станислава Даниловича.

— Да мне показалось, что эти мятежники порядок могут навести.

— Порядка всем хочется. Но как можно было ждать порядка от бандитов и мародёров? Они же такой погром в Гомеле устроили! Вот за что тебе от большевиков и досталось!

— Да, они это расценили как «сношения с мятежниками».

— Тебя революционный трибунал судил! А ты знаешь, что после похорон коммунаров по приговорам Ревтрибунала сто пятьдесят восемь участников мятежа лишили жизни? А ты всего-то «приговорён к общественному порицанию»! Почему новая власть тебя к стенке не поставила? Прошлые заслуги оценили? А при царе тебя к позорному столбу приговорили бы, как Чернышевского! Выпороть тебя надобно, невзирая на возраст! Хотя что это я? Ты же отбыл повинность…

— Да, в Рабоче-крестьянской Красной армии.

— Судя по твоей интонации, это посуровее порки…

— Ирина Ивановна, давайте не будем портить себе настроение.

— Прости, Станислав, извелась я вся.

— Так я же писал, что не волнуйтесь, служу в сфере военно-полевого строительства.

— Никаких писем не получала, — растерянно проговорила княгиня, присаживаясь в уютное кресло. — Письма, может, и приходили, только где им меня найти! Я всё скиталась по знакомым: жила у бывшей гувернантки, у бывшего повара Ляшкевича, сейчас вот у врача, у Брука. Он днями на работе, а я тут всё одна.

— А еду-то тут кто-то готовит?

— Да сыта я, сыта. Кто-то готовит — и ему, и мне. И как ты меня нашёл?

— Не сразу, но вот нашёл же. И спешу обрадовать, Ирина Ивановна, принёс дорогую для Вас весть.

— Не шути так. Какую дорогую весть ты мне можешь принести? Здоровье ты мне не поправишь. Ты хоть сам-то не попортил своё здоровье на военном-то строительстве?

— Обошлось. А весть для Вас всё же очень радостная: я назначен главным на реставрацию Вашего дворца…

Ирина Ивановна посмотрела по сторонам, потом произнесла шёпотом:

— Нет никого. Станислав, ты, что ль, про дворец сказал? Или мне послышалось?

— И ничего Вам не послышалось. Года за два должен отреставрировать Ваш дворец. Не один я, конечно, рабочих дадут. Что с вами, Ирина Ивановна?!

Княгиня побледнела, схватилась за сердце:

— Там, на столике… капли…

…Шабуневский потом корил себя:

— Ну я и балбес, надо было Вас как-то подготовить.

— Нет уж, лучше я от радости умру. Огорчений довольно было в моей жизни, хватит. Благодарю тебя, мой ангел-хранитель. У тебя много работы. Но ты не бросай это дело, отреставрируй мой дворец, прошу тебя. Мне-то уж в нём не жить, ты его для людей восстанови.

— И в мыслях не было оставить это важное дело, но…

— Никаких «но». Это твой главный объект. Восстановишь — подвиг совершишь.

— Не переживайте, всё сделаю, как полагается. Хочется Вас и себя порадовать…

Глава 71

Пострадавший во время стрекопытовского мятежа гомельский дворец восстановили под руководством архитектора Станислава Шабуневского рабочие «Полесстроя». В частности, об этом сообщала газета «Полесская правда» в 1923 году. Дворец стал работать как музей, который был открыт четыре дня в неделю, с десяти утра до двух часов дня. Вход в музей стоил два рубля, но с апреля 1923 года стал бесплатным. Достаточно было предъявить документ, свидетельствующий, что посетитель является членом профсоюза: эти объединения рабочих играли важную роль в ликвидации безработицы и неграмотности. Профсоюзы отстаивали интересы пролетариата: улучшение условий труда, быта и отдыха. Для не состоящих в профсоюзах посещение музея во дворце оборачивалось покупкой билета за пять рублей.

С этими новостями и поспешил Станислав Данилович к бывшей владелице дворца.

— Доброго Вам здоровья, Ирина Ивановна. Как Вы себя чувствуете? Простите, с трудом нашёл время проведать.

— Давненько тебя не было видно. Продукты от тебя мне приносят, благодарствую премного за заботу и внимание. А сам еле выбрался?

— Улучил момент. Спешу сообщить, что дворец восстановлен и принимает первых посетителей: он сейчас — музей.

— Да, обрадовал ты меня, Станислав…

Но княгиня не показала бурной радости, чувствовалось, что продолжает осмыслять услышанное…

— Вас что-то волнует, Ирина Ивановна? — участливо спросил Станислав Данилович. — Хотели бы знать, что с Вашим особняком в Петрограде?

— Можно подумать, тебе это известно, — иронично произнесла княгиня, подозревая, что Шабуневский собирается просто пошутить.

— А вот и известно. И не спрашивайте откуда.

— Так говори скорей, ну!

— В 1922 году Ваш дворец на Английской набережной принял Музей морского торгового мореплавания и портов. В нём хранится уникальная коллекция моделей пароходов, флагов, морских карт, книг. А во дворе музея — подлинный парусный бот Петра I!

Трудно было определить, как восприняла новость княгиня. Она погрузилась в такие глубокие размышления… Ежели бы гость сейчас ушёл, она даже и не заметила бы этого. И Шабуневский даже сделал шаг к двери, думая, что княгиня задремала. Но вдруг услышал:

— А вот мой корабль уже не может поднимать паруса, как раньше… Всё, я бросила якорь, мхом